"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Я постоял ещё минуту, потом надел китель, пошёл в кают-компанию. За ужином я почти не ел, выпил только воды и чая. Капитан Замятин и Будберг говорили о чём-то — кажется, о новой системе паровых машин, которые ставили на сибирские пароходы, — я слушал в полслуха, поддакивал. Всем за столом, я думаю, было видно, что у меня сегодня — день не из лёгких. Никто не спрашивал.
После ужина я ушёл к себе. Лёг на диван не раздеваясь. И заснул — тяжёлым, без снов, с тем тяжёлым, каменным сном, какой бывает у людей в день, в который они узнали про себя что-то новое.
  
Утром во вторник пароход шёл вверх по Амуру в густом тумане. К полудню туман разошёлся, открылось ясное майское солнце. К вечеру среды, двадцать третьего мая, мы подходили к Хабаровску.
Город встал на яру, в утреннем солнце, с белым собором на верхушке, с моим жёлтым домом по правую руку от собора, с длинной набережной и с пристанью. Я стоял на палубе и смотрел. У меня внутри было — сложное. С одной стороны, я возвращался домой. И это был, оказывается, дом — мой Хабаровск, мой жёлтый дом, мой кабинет со львом, моя столовая с накрытым уже Феодосией Сергеевной столом. С другой стороны, я возвращался — тяжелее, чем уходил. Потому что Михайло-Семёновская со мной возвращалась.
На пристани меня встречали — без помпы, как я и просил. Соломин в чёрном сюртуке, у него за спиной — никого больше. Это было правильно. Соломин знал, как я не люблю встреч.
Я сошёл по трапу. Подошёл. Соломин снял шляпу.
— С возвращением, ваше высокопревосходительство.
— Спасибо, Аркадий Васильевич. Дома всё в порядке?
— Всё, ваше высокопревосходительство. Накопилось, конечно, бумаг — но ничего срочного.
— Ничего из Петербурга?
— Ничего, ваше высокопревосходительство. Курьер должен прибыть, по моим расчётам, к концу недели. Может быть, в субботу.
— Хорошо.
Я сел в коляску — Соломин со мной. Гнедые тронули. Хабаровск — мой Хабаровск — разворачивался передо мной знакомой панорамой. Алексеевская улица с лавками «Кунст и Альберс», «Чурин и Ко», «Тифонтай». Соборная площадь с белым Успенским собором. Мой жёлтый дом с зелёной крышей и колоннадой. Я смотрел и думал: сколько же я здесь не был. Девять дней. А кажется, что три месяца.
Артемий встретил у крыльца — он обогнал коляску, успел пробежать вперёд по своей дороге. Он, оказывается, успел переодеться по-домашнему и стоял у двери с серебряным подносом в руках. На подносе — телеграмма.
— Ваше высокопревосходительство. Только что доставили. Из Владивостока, от господина Чичагова.
Я взял телеграмму. Развернул прямо у крыльца. Прочёл.
«Многоуважаемый Николай Иванович. Получив Ваше любезное письмо и обдумав, я сочту за честь приехать в Хабаровск в начале июня. Если позволите — выеду из Владивостока пятого июня, прибуду к Вам седьмого. Прошу телеграфировать об удобстве этого срока. С уважением, Чичагов».
Я сложил телеграмму. Соломин стоял рядом, ждал.
— Аркадий Васильевич. Ответную телеграмму подготовьте: жду Николая Михайловича седьмого июня с большим нетерпением и удовольствием. Подпись — моя.
— Слушаюсь.
— И — голубчик. Сегодня я ужинаю один. Завтра в десять буду у Селиванова. Все остальные дела — после. Сегодня я хочу просто быть дома.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
Он наклонил голову, ушёл. Я поднялся в дом.
В вестибюле пахло знакомым — воском, деревом, чуть-чуть мехом из шкафов. В кабинете на столе лежал лев. Лев смотрел на меня с привычным укоризненным выражением. Я ему подмигнул.
— Ну вот, голубчик. Дома.
В столовой Феодосия Сергеевна, я слышал, уже накрывала. Пахло жареной рыбой — по-видимому, осётр, или сазан, что-то крупное. И — ещё чем-то, кислым и сладким одновременно. Мочёная брусника, наверное.
Я разделся. Лёг на диван в кабинете, не дожидаясь ужина. Закрыл глаза.
И подумал — последнее за эти девять дней, перед тем как заснуть на короткие полчаса:
«Сергей Михайлович, голубчик. Ты ушёл одним. Вернулся — другим. И то, как ты вернулся, — это и есть твоё имя теперь. Николай Иванович, Сергей Михайлович. Один. Не два».
И заснул.
  
Глава 9
 
Я проснулся в четверг, двадцать четвёртого мая, в половине шестого утра.
В первую минуту я даже не понял, где я. Потолок был с лепниной, шторы — тяжёлые, и за окном кричал петух — откуда-то из-за реки, тонкий, заливистый. Я полежал минуту, прислушиваясь. Хабаровск. Мой жёлтый дом. Моя спальня с балдахином. Я дома.
И ещё одно — у меня в голове было ясно. Не как в первое утро, не как на пароходе по дороге туда, не как в Благовещенске. Просто ясно. Без лишнего шума, без посторонних голосов, без того дробного, мелкого внутреннего трепета, который у меня держался все эти три недели и к которому я уже почти привык. Я открыл глаза, понял, где я, и сразу стал думать о первом деле на сегодня. Это была хорошая голова. Она работала по уставу.
Первое дело на сегодня было — Селиванов.
Я встал, побрился — руки шли по своему. Оделся. Артемий внёс чай. Я выпил, не торопясь, у окна, глядя на Амур. На реке стоял ровный утренний пар, и ниже по течению, у Зейской косы, видно было паровое судно, идущее вниз — наш «Великий Князь Владимир Александрович» уже отправился обратно в очередной рейс. Капитан Замятин, я надеялся, до конца сезона ещё несколько раз меня покатает по Амуру. Хороший капитан.
К семи я был у Селиванова. Он встретил меня в кабинете — в полном будничном мундире, с шашкой, как всегда. По его лицу я сразу увидел, что он соскучился — не по мне лично, по совместной работе. Девять дней без меня, без обсуждений у карты, без живого начальника в кабинете — это для штабиста, который только что нашёл себе командующего по душе, было долго.
— Доброе утро, ваше высокопревосходительство.
— Доброе утро, Андрей Николаевич. Я с дороги. Расскажите, что у вас.
Я сел в то же кресло, что и в прошлый раз. Селиванов остался стоять — потом, по моему приглашению, сел напротив.
— У меня, ваше высокопревосходительство, по округу спокойно. По линии КВЖД — спокойно. По донесениям наших разведчиков из Гирина и Цицикара — без изменений: ихэтуани в Хэйлунцзяне пока не появляются открыто, но эмиссары идут с юга. По Благовещенску — Грибский присылал мне телеграмму вчера, благодарил за вашу инспекцию и за обещанные орудия. Видно, остался доволен.
— Доволен — это хорошо. Орудия мы ему пришлём?
— Я уже отдал распоряжение. Из Хабаровского склада берём два полевых трёхдюймовых, плюс один шестидюймовый осадный, в Благовещенске они будут к десятому июня. Расчёты — через начальника артиллерии округа, я с ним вчера говорил, он подберёт.
— Прекрасно. И — патроны для зарубинского полка?
— Тоже к десятому июня, по сорок штук на штык дополнительно.
— Хорошо.
Я помолчал. Селиванов на меня посмотрел.
— Ваше высокопревосходительство. У вас вид усталый. С Благовещенска что — тяжело?
— Тяжело, Андрей Николаевич. Но — продуктивно. Грибский подписался не лезть с китайцами без меня. Зарубин — мой по существу. Линевич — со мной до конца. Чичагов прибудет седьмого июня. У меня в общей картине, кажется, всё стало.
— Это, ваше высокопревосходительство, отлично.
— Не льстите, Андрей Николаевич. Это пока что — заготовка. Готовить я научился за три недели. А исполнять — пока ещё не приходилось.
Селиванов улыбнулся уголком рта. Это, как я уже понимал, была у него манера — улыбаться без зубов, скупо, как смету согласовывают.
Мы посидели у него часа полтора. Я ему рассказал про Благовещенск — без всякой Михайло-Семёновской, разумеется, она в этот разговор не входила; про Грибского, про Зарубина, про береговую оборону, про обещанное мной интендантство и про мою договорённость с Грибским по китайскому населению. Селиванов слушал, кивал, иногда вставлял короткие вопросы. Один раз — про Линевича.
  
— Николай Петрович вас поддержал, ваше высокопревосходительство?