"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Спасибо, Константин Николаевич. Это для меня важно.
Я перевёл дух — внутренне. Внешне у меня лицо не изменилось, я надеюсь. Это был самый опасный разговор моей нынешней службы, и он только что закончился — в общем, удачно. Грибский не обиделся. Грибский не стал упираться. Грибский принял условие на основании, которое я ему дал — на основании политического веса вопроса, а не его собственной несостоятельности. Это было то, что я хотел. Он сохранил лицо. Я получил подпись.
  
Конечно, я понимал — Грибский в трудный момент эту нашу с ним договорённость может, не нарушая её формально, обойти. Например, отдать казакам приказ «оградить китайские кварталы от стихийных нападений», что в фактическом исполнении выльется в загон людей в одно место. Но даже если он и так поступит — у меня будет основание прийти и сказать: «Константин Николаевич, я просил вас этого не делать. Вы это обещали. Вы это сделали. Стоп». И это будет работать.
Мы поговорили ещё с полчаса — о других, мелких делах. Я ему изложил три-четыре вопроса по гарнизонам и казачьим делам, в которых он со мной согласился, не споря. Под конец я попросил его о двух вещах: о нынешних летних казачьих сборах в полном составе, без сокращения (он сначала поморщился, ссылаясь на бюджет, я объяснил, что ассигнование возьму на округ, и он сразу согласился) и об отдельном еженедельном докладе мне лично — в Хабаровск, шифрованной депешей — обо всём, что происходит на правом берегу. Он согласился без оговорок.
К концу разговора у нас с ним было — рабочее доверие. Не больше. Не дружба, не сочувствие. Но рабочее доверие — это ровно то, что мне было от него нужно.
Я встал. Грибский встал. Мы пожали друг другу руки — он первый протянул, и это, я отметил, было его собственное движение, а не просто служебная вежливость.
— До завтра, Константин Николаевич.
— До завтра, ваше высокопревосходительство.
Я вышел. У дверей кабинета меня ждал Зарубин — я ему накануне через Северцова просил быть к десяти. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, читая какие-то бумаги. Увидев меня, выпрямился, сложил бумаги в подсумок.
— Михаил Иванович.
— Ваше высокопревосходительство.
— Едем смотреть оборону. Куда вы меня везёте?
— Сначала, ваше высокопревосходительство, к двум береговым батареям — на нижней набережной и на Зейской косе. Потом — в полк, в казармы, на смотр одной из рот. Потом — на склад боепитания, если позволит время.
— Позволит. Поехали.
Мы спустились во двор. Там уже стоял казачий запасной фургон с парой лошадей — Зарубин, видно, заранее всё устроил. Я с ним сел. Поехали.
Зарубин в дороге молчал, и я молчал. Нам обоим, по совести говоря, не было нужно много слов. Я уже знал, что Зарубин — мой человек по существу: серьёзный полковник, кадровик, без наносного, простой и крепкий. Он — пока что — обо мне не знал ничего, потому что мы виделись в первый раз. Но я к концу дня надеялся, что и он будет про меня знать ровно то, что мне надо.
Береговые батареи в Благовещенске оказались — печально. Я их обошёл с Зарубиным быстро, без церемоний, и в каждой задерживался минут на десять. Орудия — старые, образца семьдесят седьмого года, для крепостной артиллерии — недостаточные ни по дальнобойности, ни по калибру. Расчёты — рядовые стрелковых батальонов, временно прикомандированные, никакой собственной артиллерийской выучки. Снаряды — на складе при батареях лежало около четырёхсот штук, что для серьёзной перестрелки, по моим прикидкам, хватило бы на час, не больше. Окопов — нет. Прикрытий пехоты — нет. Связи между батареями — нет, кроме посыльного.
Я к концу обхода понял: в случае серьёзного обстрела с того берега эти батареи дадут залп, может быть два, и замолчат. Они рассчитаны на престиж, не на войну. И их состояние было — не вина Грибского и не вина Зарубина. Их состояние было результатом того, что Военное министерство в Петербурге двадцать лет считало, что Благовещенск стоит на тихой реке, у мирной границы с дружественным цинским государством, и серьёзная артиллерия там не нужна.
— Михаил Иванович, — сказал я Зарубину, когда мы стояли на верхней площадке батареи на Зейской косе. — Если у нас тут через два месяца завяжется дело — что вы можете предложить?
Зарубин на меня посмотрел. У него глаза прищурились — он, видно, подумал, что меня не понял.
— Ваше высокопревосходительство. Изволите серьёзно?
— Серьёзно, голубчик.
Он помолчал. Потом — ответил, и ответил так, как ответил бы старый кадровик, у которого долго копилось:
— Если по существу — мне нужны полевая артиллерия и обученные расчёты. У меня в полку есть пулемётная команда, и я могу из них сделать приличную пехотную поддержку береговым батареям, если получу два-три полевых орудия из округа. Команда у меня обстреляна, у меня в ней унтер-офицер Пирогов, золото, не человек. Я с ним за две недели сделаю из расчётов работу. Но только — два-три орудия. И — патронов. У меня патронов на полк сейчас по шестьдесят штук на штык. Это, простите, для ученья хватит. Для боя — не хватит.
Я кивнул. Запомнил.
— Хорошо, Михаил Иванович. Орудия я вам найду. Если до конца мая — то это, считайте, моя задача. Патроны — тоже. Только одно условие. Вы мне эту работу с расчётами начинаете немедленно. Не дожидаясь орудий. С пулемётчиками вашими, с этим вашим Пироговым. Перевожу его в распоряжение начальника артиллерии округа на летний период. Согласны?
— Согласен, ваше высокопревосходительство.
— И ещё. Я хочу, чтобы вы у себя в полку — без объявления, в порядке учений — провели за июнь два-три занятия с ротами по тому, как действовать при обстреле города со стороны реки. Что делать с гражданским населением — куда выводить, как охранять, как сохранять порядок. Понимаете, к чему я веду?
Зарубин посмотрел на меня внимательно. Кадровик в нём — узнал.
— Понимаю, ваше высокопревосходительство. Сделаем.
— И ещё, Михаил Иванович. Между нами говоря. Если у меня в Благовещенске — не дай Бог, конечно — встанет вопрос о том, как обращаться с китайским мирным населением, я буду опираться на вас лично. Не на Константина Николаевича. На вас. Вы это поняли?
Зарубин не сразу ответил. У него на лице мелькнуло что-то — не недоумение, а понимание. Что-то такое старое, кадровое, бывалое, что человек двадцать лет в строю понимает с одной фразы, без разъяснений. Он на меня посмотрел — серьёзно, очень серьёзно — и наклонил голову.
— Понял, ваше высокопревосходительство.
— Спасибо, Михаил Иванович.
Это было — вторая моя удача за это утро. Зарубин у меня в кулаке не для обиды Грибского, а как страховка на случай, если Грибский в трудный момент дрогнет. Я этой страховке сейчас был бесконечно рад.
Полковой смотр прошёл коротко. Я не любил парадных смотров — ходил между ротами быстро, заглядывал в лица, спрашивал двух-трёх нижних чинов о здоровье, о довольствии, о письмах из дому. Это, как известно, у нижних чинов вызывает удивление и тёплое чувство к начальству — потому что мало кто их об этом спрашивает. Я спросил рядового первого батальона, маленького чернявого с глубоко посаженными глазами:
— Откуда родом, голубчик?
— Симбирской губернии, ваше высокопревосходительство. Сызранского уезда.
— Из дому пишут?
— Пишут, ваше высокопревосходительство. Мать пишет.
— Жалованье получаете?
— Получаем, ваше высокопревосходительство. Всё в порядке.
— Кормят?
Тут он чуть запнулся. И ответил — после паузы:
— Кормят, ваше высокопревосходительство. Хлеба досыта.
Хлеба досыта — но не пишет, что мяса. Я кивнул и пошёл дальше. Зарубин в это время стоял рядом, и я по его лицу понял, что он этого нюанса не пропустил.
  
— Михаил Иванович, — сказал я, когда мы вышли. — Что у нас с мясом в полку?
— Через раз, ваше высокопревосходительство. Интендантство по Благовещенску третий месяц задерживает поставку.
— Я этим займусь. Запомните: к понедельнику в полку — мясо ежедневно, до конца учебного периода. Если интендантство вновь задержит — посылаете телеграмму мне в Хабаровск, я разобью им голову, простите за выражение.