"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Разговор шёл — о Петербурге (где Мария Аркадьевна не была три года и тосковала), о новом железнодорожном мосте через Зею (строился), о здоровье государя императора (по слухам). Грибский с женой ожидали от меня каких-то служебных тем — это я видел по тому, как они оба чуть подавались вперёд, когда я открывал рот. Я тем не сказал ни одной. Я говорил о книгах, о хабаровском музее, о ходе строительства Восточного института во Владивостоке, о письме от профессора Позднеева. Это, я знал, должно было Грибского, в общем, успокоить — раз приамурский генерал-губернатор за вечер не задал ни одного острого вопроса, значит, серьёзных претензий к военному губернатору Амурской области у него пока нет. И Грибский к концу ужина действительно расслабился — стал говорить чуть свободнее, рассказал какую-то историю про охоту на изюбря в прошлом году, дочь Мария заулыбалась.
  
Это, по форме, было то, что я хотел. По форме мне нужно было, чтобы Грибский воспринимал меня как уставшего, благожелательного, занятого культурными делами начальника, не лезущего к нему в его область. По существу — мне было нужно завтра в его кабинете провести один разговор, после которого Грибский должен был понять: командующий округом тут с ним, он его не оставит, он его уважает, но он его и контролирует. Это надо было сделать без открытого конфликта.
После ужина я проводил Северцова до его комнаты. У двери остановился.
— Сергей Андреевич. Завтра вы со мной не идёте к Константину Николаевичу. Я с ним поговорю один на один. Будете нужны — вызову.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
— Спокойной ночи.
— Доброго.
Я вернулся в свою комнату. Долго сидел у окна, глядя на Амур. На реке ходили какие-то огоньки — лодки рыбаков, может быть. На том берегу всё было тёмно, ни огонька. Я закрыл окно — комары — лёг.
Утро в Благовещенске было ранним. В шестом часу я уже сидел в кабинете, пил чай, читал перед встречей короткую справку, которую мне ещё в Хабаровске Соломин подготовил по Грибскому: послужной список, отметки в формуляре, последние представления, переписка с Хабаровском за этот год. Грибский служил по справке безупречно — тридцать лет в строю, четыре войны, военный губернатор Амурской области с девяносто седьмого года, любимец нижних чинов в полку, у казаков пользуется уважением как честный администратор. Никаких порочащих сведений. Ничего, что бы я мог использовать в разговоре как зацепку.
Это было хорошо. С таким человеком надо было говорить прямо, без подспудного давления. И, в общем, я к разговору был готов.
В девять я постучал в дверь его кабинета. Грибский встретил меня в полном будничном мундире, с шашкой при бедре. Кабинет у него был большой, с окнами на улицу, с большой картой Амурской области во всю стену, с тяжёлым письменным столом и креслами для посетителей. Видно было — кабинет хозяина области, обустроенный со вкусом и без излишеств.
— Прошу, ваше высокопревосходительство.
— Спасибо, Константин Николаевич.
Я сел в кресло напротив. Он — за стол. Между нами, так получилось, осталась некоторая дистанция — в полтора шага, через стол. Это было правильно: сегодня мы говорили служебно.
Я начал — спокойно, без нажима.
— Константин Николаевич. Я к вам по нескольким вопросам. Первый — о положении на правом берегу Амура.
Грибский подобрался. Это, я понял, был вопрос, к которому он был готов.
— По правому берегу, ваше высокопревосходительство. Положение тревожное.
— Поясните.
— У меня в течение последнего месяца идут донесения от наших негласных наблюдателей в Сахаляне, Айгуни и Цицикаре. По их сведениям, цинские власти в Хэйлунцзяне ведут себя странно. Гарнизонные части за последние шесть недель пополнены на четверть. На батареях Сахалянского форта появились новые орудия — кажется, крупповские, шесть штук, среднего калибра. В Айгуни проходят какие-то учения, насчёт которых наши информаторы расходятся: одни говорят — обыкновенные летние сборы, другие — что войска сводятся в боевые соединения. И — это, ваше высокопревосходительство, главное — последние две недели по правому берегу пошли разговоры. Среди китайского населения в Сахаляне ходят слухи, что «Дай-цин-го скоро возьмёт реку».
— Возьмёт реку?
— Так передают. Что Россия отнимет правый берег, и что цинские власти готовятся не отдать.
— А ихэтуани?
Грибский кивнул.
— Ихэтуани, ваше высокопревосходительство, в Хэйлунцзяне пока тихи. Но из Чжили в провинцию приходят их эмиссары, и местное начальство им не препятствует — наоборот, по сведениям моих информаторов, цзянцзюнь Шоу-шань с ними не воюет, а скорее сочувствует.
Я слушал. Грибский говорил толково, по делу, без преувеличений. Это меня, как ни странно, успокоило. Я ждал, что он окажется тупым служакой, каким его рисует историческая реабилитация — а оказался компетентным военным губернатором, который у себя в области всё видит и отчёт о виденном даёт ясно. Беда у него была не в том, что он плохо служит. Беда у него была в том, что он, при всей своей компетентности, через сорок три дня примет решение, которое по нормам войны допустимо, а по нормам человечности — нет. И моя задача была — не дать ему этого решения принять. Но ради этого мне сейчас не надо было его обижать. Мне надо было его — оставить компетентным военным губернатором с честным послужным списком, и при этом тонко поставить под мою личную опеку всё, что касалось гражданского населения.
— Константин Николаевич, — сказал я. — Я благодарю вас за исчерпывающий доклад. Вы видите положение, по-моему, точно. У меня к вам в связи с ним один вопрос и одна просьба.
— Прошу, ваше высокопревосходительство.
— Вопрос. У вас на территории Благовещенска — какое количество китайских подданных постоянно проживает?
Грибский помолчал. Видно было — он сам этой цифры наизусть не помнил.
— По последней переписи, ваше высокопревосходительство, — около четырёх тысяч душ. Обыкновенных китайских торговцев, ремесленников, огородников. Большинство постоянно живут в особой части города, на восточной окраине, у реки. Примерно сотня семей в самом городе, в основном лавочники.
— Четыре тысячи, — повторил я. — Понятно. Теперь просьба, Константин Николаевич. У меня к вам по этому населению просьба совершенно частная и сугубо личная. Если у нас обстановка обострится — я прошу вас никаких распоряжений, касающихся этих четырёх тысяч человек, не отдавать без согласования со мной. Вообще никаких. Хоть выселение из лавок, хоть запрет на торговлю, хоть приказ собраться в одно место для удобства учёта, хоть охранные меры. Любое распоряжение — только за моей подписью.
Я говорил это спокойно, ровным тоном. Но у меня внутри в эту секунду — было всё.
Грибский на меня посмотрел. Долго. Я выдержал взгляд. Серые его глаза при ярком свете оказались зеленоватыми.
— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Это означает, что вы мне в моей собственной области — по этому вопросу — не доверяете?
Вот, голубчик. Вот он и спросил. Прямо, в лоб, как военный губернатор и должен был спросить.
И я ему ответил — тоже прямо. Только, надеюсь, лучше.
— Константин Николаевич. Это означает другое. Это означает, что я считаю этот вопрос — по своему политическому значению — выходящим за пределы вашей области. Если у вас в Благовещенске четыре тысячи китайских подданных, и вы по своему усмотрению, скажем, прикажете их выселить из города в сложной обстановке, — это будет не амурское дело и не ваше. Это будет дело, по которому ноту будет писать Цин, и следом — Япония, и следом — Англия. И отвечать буду я перед государем, а не вы передо мной. Поэтому я хочу, чтобы это решение, если оно будет приниматься, принималось одним человеком, и человеком этим был я. Это не недоверие к вам. Это распределение ответственности по уровню вопроса.
  
Он помолчал. Смотрел на меня, на стол, опять на меня. Потом — кивнул. Не сразу. Не радостно. Но кивнул.
— Хорошо, ваше высокопревосходительство. Я понял. Без вашей подписи — никаких мер по китайскому населению.