"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Поставил точку. Закрыл тетрадь. Сунул её обратно в ящик, на самое дно, под старые папки.
И вдруг подумал — глядя на лампу, на стол, на льва, который смотрел на меня уже с одобрением: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поехали.
И сам не понял, что назвал себя обоими именами сразу. И подумал об этом — но уже по дороге в столовую, где Артемий, как всегда, накрывал ужин.
    
Глава 4
 
Следующие три дня прошли тихо.
Это было, я думаю, лучшее, что могло со мной случиться в моей новой жизни в первую её неделю. Я к третьему дню начал помаленьку дышать — в том смысле, в каком дышит человек, которому удалили из груди гвоздь, и грудь болит, но вдох получается полный. Я уже не выпрыгивал из кресла на каждый стук в дверь. Я уже знал, в какую сторону коридор ведёт в столовую, а в какую — в кабинет правителя канцелярии. Я уже отличал на голос Артемия, Соломина и Северцова — и даже знал, кто из них как стучит. Артемий — два коротких, как телеграфный сигнал. Соломин — один длинный, неторопливый, через паузу — второй. Северцов — три ровных, чётких, по-офицерски. Это, на третий день, было уже хорошо.
В понедельник, четвёртого мая, я взялся за план Селиванова. Сел в кабинете с утра, велел Артемию никого не пускать, разложил папку на столе и начал читать. По-настоящему — медленно, с карандашом, с блокнотом для выписок. К обеду осилил первую треть. После обеда — ещё четверть. К вечеру у меня в блокноте было страниц шестнадцать пометок — где я с Селивановым согласен полностью, где у меня поправки по существу, где у меня вопросы, на которые я хотел бы услышать его ответ. Это была хорошая работа. Я давно так не работал — с настоящим, толковым штабным документом, в котором каждая строчка имела смысл. У нас в восьмидесятые такой работой занимались штабы армий, и то — не все. У Селиванова в одном лице было не хуже.
Один раз за день ко мне зашёл Соломин — с обыкновенным дневным отчётом, без важных дел, по мелочи. Я его задержал на пять минут.
— Аркадий Васильевич. Я от вас хочу одну услугу. Не служебную, частную.
— Слушаю, ваше высокопревосходительство.
— У меня от чтения голова отказывает. Я хочу для разнообразия съездить — посмотреть город. Не служебно, не на коляске с шашкой при бедре. Тихо. Например — в музей. В библиотеку. Расскажите, что у нас в крае нынче делается по этим заведениям.
Соломин чуть приподнял брови. Это, как я уже понял, у него был знак удивления — лица он при этом не менял.
— У нас, ваше высокопревосходительство, — он подумал, — у нас по этой части дела обыкновенные. Музей Приамурского отдела Русского географического общества — открыт по обыкновению со среды по воскресенье, с десяти до четырёх. Библиотека — пять дней в неделю. Сегодня — среда, и музей, и библиотека работают. По понедельникам у Приамурского отдела РГО — заседания, нынче в восемь вечера, в собственном здании, по поводу доклада господина Глуздовского о минералогических находках в Хинганском хребте. Вы его, ваше высокопревосходительство, обыкновенно посещаете.
Глуздовский. Надо было запомнить.
— А кто там у нас сейчас в музее главный?
— Главный — господин Гребницкий, заведующий. Учёный секретарь — господин Бачурин. Председатель отдела — вы, ваше высокопревосходительство. Товарищ председателя — генерал-лейтенант Гриф, в отставке. Делами заведует ежедневно господин Бачурин, очень знающий в этнографии края, особенно по гольдам и нанайцам. С вами он обыкновенно говорит запросто, без всякого «вашевысокопревосходительства», как с любителем дела.
Я кивнул. Записал в голове.
— Тогда я к ним нынче после обеда — заеду. Без объявления. Просто пройду по залам. И, может быть, в библиотеку загляну.
— Прикажете предупредить?
— Не надо. Мне хочется без церемоний. Если меня там встретят — встретят, если нет — нет.
— Слушаюсь.
Он поклонился, вышел. Я посидел минуту, посмотрел в окно. На Амуре дул лёгкий северный ветер, рябь шла мелкими полосками. По набережной шёл мужик с длинной удочкой через плечо, в обнимку с собакой неопределённой масти. Я смотрел на них и думал: вот, Сергей Михайлович. Вот тебе и работа на сегодня. Поезжай в музей, посмотри, что у тебя в крае с наукой. Ты же сам — этнография твоя епархия, ты же сам — востоковед-любитель в этом теле. Носи маску. Носи её спокойно, неторопливо, с интересом. Ты любитель этнографии. Учись быть им. По уставу.
К двум часам я был готов. Артемий заложил коляску, я взял с собой Северцова — без него, я уже понял, по городу ездить не положено, хотя бы для виду. Поехали.
Музей Приамурского отдела Русского географического общества стоял на Гимназической улице, в небольшом одноэтажном деревянном доме с белой колоннадой по фасаду — простенькой, на четыре столбика. Над входом — вывеска с ятями и твёрдыми знаками: «Хабаровскій музеумъ Приамурскаго отдѣла Императорскаго Русскаго географическаго общества». Стоял этот дом скромно, без всякой парадности, и видно было, что в него вкладывались с любовью, но без денег. Краска на колоннах слегка облупилась, доски крылечка были потёртые, перила — отполированные руками за десятилетия посетителей.
Я сошёл с коляски, кивнул Северцову — со мной, голубчик, в этот раз. Тут не молебен. Северцов вышел следом.
Дверь нам открыл сторож — старичок в форменной куртке без знаков различия, с седыми бакенбардами. Увидел меня, выпрямился, как умел, прижал ладонь к груди.
— Ваше высокопревосходительство.
— Здравствуй, голубчик. Я просто посмотреть. Никого не беспокой.
— Слушаюсь. Господин Бачурин у себя в кабинете.
— Не зови. Я сам пройду, если потребуется.
— Слушаюсь.
Я вошёл. В вестибюле пахло сухим деревом, старой бумагой и чем-то ещё, неуловимым — может быть, мехом, выделанной шкурой. Прохладно, тихо. Под потолком — низкая жёлтая лампа, на стенах — две карты: одна Маньчжурии, другая, побольше, всего Дальнего Востока, с границами, нарисованными от руки тонким карандашом. У меня сразу что-то внутри потянулось к этим картам — я их разглядывал минут пять, и чувствовал, как внутри ходит общая голова: Гродеков любил карты. Гродеков их разглядывал так же, как я сейчас.
В первом зале — этнография. Витрины, стоящие двумя рядами, с одеждой, орудиями, бытовыми предметами народов края. Гольдская парка из рыбьей кожи — серебристо-серая, узорная, с тонкими прорезями. Нанайская маленькая лодка-долблёнка, оригинальная, без модели — просто настоящая лодка, длиной в полтора аршина, видимо, детская. Удегейский лук со стрелами с костяными наконечниками. Гиляцкие санки, сплетённые из ремней. Я ходил между витрин медленно, наклонялся к каждой, читал подписи. Подписи были аккуратные, на белых картонных табличках, чёрной тушью, грамотные. Видно, кто-то любил это дело. Скорее всего — Бачурин.
Северцов шёл за мной молча, не подходя близко. Дал мне возможность смотреть одному.
Во втором зале — зоология. Чучела. Тигр амурский — крупный, с пыльной шерстью, в углу, в стеклянной витрине. Я остановился перед ним. Тигр стоял с приподнятой передней лапой, как будто шёл, и смотрел стеклянными глазами куда-то поверх меня. У меня в семидесятые в Сибирцево, в гарнизонной школе, был такой же — пожиже, но тоже амурский, подаренный охотничьим обществом. Дети любили его трогать через стекло, и стекло было затёртое до пятен. У этого стекло было чистое.
— Ну вот, — сказал я тихо, обращаясь к тигру. — И ты, и я — оба не на месте.
Тигр меня не оспорил.
Я двинулся дальше. Олени — изюбрь и косуля, в одной витрине, рядом. Соболь, белка-летяга, харза с гладкой хитрой мордочкой. Над витриной — большая фотография чёрно-белая, в рамке: группа охотников с собакой, на снегу, кто-то в полушубке, кто-то в форменной шинели, и среди них — сам Гродеков. Лет ему на снимке было моложе, года на три, не больше. Стоит чуть в стороне от центра, опирается на ружьё, смотрит прямо в объектив. Лицо у него серьёзное, без улыбки, глаза — те самые, мои сегодняшние, серо-голубые, внимательные.