"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Он смотрел на меня молча. Я выдержал его взгляд. Серые его глаза были спокойные, но уже — другие, чем минуту назад. В них появилось что-то, чего раньше не было: внимание. Не недоверие, не оценка — внимание.
— Ваше высокопревосходительство, — сказал он наконец. — Простите, что я допрашивал вас, как поручика на экзамене.
— Не за что, Андрей Николаевич. Вы делали свою работу. Если бы вы не спросили — я бы вам не доверял.
  
Он чуть улыбнулся — углами рта, скупо. Помолчал. Потом встал, обошёл стол, открыл нижний ящик, достал оттуда толстую папку в коленкоровом переплёте. Положил передо мной.
— Тогда, ваше высокопревосходительство, чтобы не терять времени. Это — план мобилизации округа на случай осложнения в Маньчжурии. Я его составил в начале прошлого года, по собственной инициативе, после того как вы, простите, отвергли подобную идею в августе. С тех пор подправлял. Самые свежие пометки — этой весны. План не утверждён, никем не подписан, ходу не получил. Если он вам нужен — я его вам докладываю. Если не нужен — пожалуйста, верните мне в ящик, и забудем.
Я открыл папку.
Это был очень хороший план.
Я прочёл первые пять страниц быстро, подряд, и понял, что Селиванов писал его не для меня, а для себя. Не подсовывал начальству, чтобы отметиться, — а думал систематически, годами, шёл от первой посылки к последней, проверял сам себя, добавлял, исправлял. План был на сто страниц с лишним, с приложениями: расписания войск по гарнизонам, оценки запасов, расчёты железнодорожных перевозок, графики выдвижения, варианты действий — оборонительный, активный оборонительный, наступательный с переходом в Маньчжурию. Я листал и думал: ну, голубчик. Ну, голубчик Селиванов. Спасибо тебе. Ты мне сэкономил две недели работы.
И, что важнее, — он только что сделал шаг ко мне. Он мне его доверил.
— Андрей Николаевич. Это превосходно.
Селиванов стоял у окна, не оборачиваясь.
— Спасибо, ваше высокопревосходительство.
— Я этот план возьму с собой и буду читать. Не торопясь. Завтра — поговорим о нём подробнее. Если вы не против, я возьму два-три дня на чтение, потом приедем к нему с вашими и моими поправками. Согласны?
— Согласен, ваше высокопревосходительство.
— И ещё одно. Я по утрам последнее время не в форме. Кречетов настаивает на покое. Я к вам с одной просьбой, Андрей Николаевич. Если вы заметите, что я в чём-то очевидном для вас человеке или деле тяну паузу, — подсказывайте без всякого стеснения. Я буду благодарен.
Он на меня посмотрел внимательно. Потом наклонил голову.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
— Спасибо.
Я встал. Он встал. Мы пошли к двери. У двери я остановился.
— Андрей Николаевич. И ещё. Давайте на ближайшие недели заведём такой порядок: я к вам приезжаю через день, утром, часа на два. Без повода. Будем разбирать положение, читать донесения, говорить. Если вам это неудобно — скажите.
— Удобно, ваше высокопревосходительство.
— Тогда — до завтра.
Я вышел. Спустился по лестнице. Вестибюль, дежурный у тумбочки — снова «на караул». Часовой на крыльце — тоже. Коляска у крыльца, кучер с вожжами, лошади мотают головами от мух. Я сел.
— Домой, голубчик.
И, проезжая обратно по Тихменевской на Соборную, я думал одно. Я думал: вот теперь — пошло. Селиванова мы, кажется, взяли — не с одного захода, как Соломина, а с двух, со встречным допросом, по-серьёзному. Это, может быть, и лучше. Это даёт прочнее. У него план. У меня — голова. С такой связкой можно работать.
И ещё я думал: торопиться нельзя. У меня в голове сидит та реальная история, которую я знаю по книжке. Но реальная история — она шла без моего вмешательства. С моим вмешательством — она пойдёт иначе, и любой мой неосторожный шаг прямо сейчас вылетит в какой-нибудь донос или в чей-нибудь разговор за обедом. Куропаткину я письмо ещё напишу, но не сегодня и не завтра. Сначала прочту план Селиванова, потом подумаю, что у меня болит больше всего, потом напишу. По уставу. По уставу, голубчик. В этом и состоит работа командующего: не суетиться.
Это, мать его, было нормальное начало. Командир батальона на марше, командующий округом в кабинете — между ними разница только в масштабе. По сути дела, я делал то же самое, что делал в семидесятые в Сибирцево: смотрел на войска, смотрел на местность, смотрел на запас времени и думал, что и в каком порядке успеть. Это была моя работа. Это была работа, которой меня учили сорок лет.
Я вернулся к себе во втором часу. Артемий, как обычно, доложил, что обед накрыт и что в приёмной ждёт двое — Северцов с почтой и Аркадий Васильевич с вечерним отзывом. Я попросил перенести Северцова на после обеда, а Соломина — впустить.
Соломин вошёл с папкой, положил её передо мной.
— Аркадий Васильевич, всё ли сделано по утренним делам?
— Всё, ваше высокопревосходительство. По Никольск-Уссурийскому пошёл следователь — коллежский асессор Михайлов, проверенный. Ему подписали командировочные на десять дней. По проекту Министерства финансов — отзыв вот, — он открыл папку, — короткий и пожёстче, как вы изволили распорядиться. На две страницы. Извольте просмотреть.
Я просмотрел. Отзыв был хорош. Я подписал.
— По Петрову?
— По Петрову, ваше высокопревосходительство, я подумал и хотел бы у вас уточнить. Перевод немедленным распоряжением, в видах надобности службы, без согласования с генерал-губернатором Амурской области — это, простите, шаг резкий. Грибский, я думаю, обидится. Я бы рекомендовал всё-таки запросить его согласие в обыкновенном порядке, и, если он откажет, тогда уже принимать решение. У нас впереди — кампания, какой никто из нас в крае не помнит, и портить отношения с военным губернатором сейчас, до её начала, я бы не советовал.
Я посмотрел на него. Соломин смотрел на меня — спокойно, через пенсне, без всякого упрёка, как старый канцелярист, который добросовестно выполняет свою функцию: предостерегать начальника от ошибок, которые он впопыхах не заметил.
И вот тут я поймал себя на том, что вчера, после двух часов в этом кабинете, я был готов прямо рубить — а Соломин с его тридцатилетним стажем видел дальше меня. Он был прав. Грибского сейчас задирать рано. Резня в Благовещенске — через два месяца, и до неё мы с ним должны быть, по крайней мере, в работающих отношениях, чтобы его остановить. Не в заигрывающих. Но и не в ссорящихся.
— Аркадий Васильевич. Спасибо за совет. Делаем, как вы говорите. Запрашиваем Грибского в обыкновенном порядке. Если откажет — будем смотреть. Письмо моё — пока не отправляем.
— Слушаюсь.
— Идите, голубчик.
Он вышел. Я постоял у окна, посмотрел на Амур.
И поймал себя на одной мысли, которую не сразу осознал. Мысль была такая: я только что — за две минуты — отыграл назад вчерашнее своё распоряжение. И отыграл его правильно. Потому что вчера я был в первый день, в шоке, и хотел всё сделать сразу, и Грибский казался мне прежде всего тем, кто через два месяца утопит китайцев. А он не только тот, кто через два месяца утопит китайцев. Он ещё, пока он этого не сделал, — военный губернатор Амурской области, который мне в ближайшие шесть недель будет нужен живым, действующим и по возможности не обиженным. Если я сейчас его обижу — я через шесть недель буду иметь не одну проблему, а две. Незачем.
По уставу, голубчик. Без резких движений.
После обеда Северцов принёс почту — вечернюю. Из Иркутска уведомление о получении моих писем за апрель. Из Хабаровского полицейского управления — отчётность. И — телеграмма из Владивостока, от Чичагова: рутинный недельный доклад, ничего особенного. Я просмотрел и отложил всё до завтра. Никаких срочностей. Никакого пожара.
  
Я посидел минуту в кресле, глядя в одну точку. Потом достал из верхнего ящика тетрадь — ту самую, в которой ещё ничего не было, кроме первого, утреннего списка. Открыл. Подумал. Написал — крупно, на новой странице:
«День второй. Селиванов — со мной, через пробу. План у него есть, я его читаю. Соломин удержал от поспешного шага с Грибским — слушать его и впредь. Никаких писем в Петербург пока. Никаких резких движений. Учиться сидеть».