"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Я ушёл от Столыпина с лёгким сердцем. У меня в голове было: пройдёт. Столыпин не любил кадетов и не доверял социал-демократам, но он не был реакционером. Он был государственный человек, и государственному человеку ясно, что без амнистии страна с Думой не сработается. Он подпишет.
Он подписал.
К Рождеству Совет министров утвердил проект закона. Государственный совет в январе утвердил его быстро. Государь подписал манифест об амнистии шестого января седьмого года.
  
Манифест я в Петербургских ведомостях прочёл утром седьмого. Артемий мне принёс газету вместе с чаем. Я её открыл в кабинете. На первой полосе стоял текст манифеста: «По обыкновенному русскому обычаю, в знак Нашей радости о начале новой политической жизни Нашего отечества…» и далее список оснований. Я прочёл до конца. Закрыл газету.
И записал в тетради:
«Шестое января седьмого года. Манифест об амнистии. Ленин по нему легализован. Это сделал Столыпин, я ему подсказал. Он со мной сработался. Это важнее самого Ленина».
Это была правда.
Со Столыпиным мне за прошедшие восемь месяцев работать оказалось не тяжелее, а интереснее, чем я думал. У него была своя голова, и он мне в неё не давал лезть. У него у меня были собственные программы, по которым я ему возражал и которые он проводил в моём возражении. Но у него ко мне выработалось то самое, чему я в первой нашей встрече положил основание: «советоваться до решения, а не после». Он со мной советовался. Он со мной не всегда соглашался. Но он со мной советовался, и это меняло всё.
К концу декабря я понял, что Столыпин у меня не «другой Столыпин» в смысле «мягче». Он у меня тот же Столыпин по характеру, по упрямству, по государственной хватке. Но у него у меня есть та обстановка, в которой его упрямство не превращается в озлобление. У него Дума, которая частично его поддерживает. У него государь, который частично его держит. У него Витте в Государственном совете, который его прикрывает. У него я, который при случае его поправляет. И у него не та одинокость, в которой его упрямство в моей памяти переросло в диктаторскую хватку.
Это меня радовало.
Объединительный съезд социал-демократов открылся пятнадцатого апреля семьсот, простите, седьмого года в Петербурге, в доходном доме на Васильевском острове, в большом зале на третьем этаже, который Гольдман для этого случая снял через одного из своих частных людей. Зал был просторный, человек на двести пятьдесят. Делегатов съезда приехало сто восемьдесят семь. Из них сто двенадцать большевиков, шестьдесят два меньшевика, остальные нефракционные. По расчётам Ленина и Мартова, для проведения объединения нужно было простое большинство в шестьдесят семь процентов; они расчёт сделали и пригласили делегатов в той пропорции, в которой большинство этих шестидесяти семи процентов было у обоих в руках.
Я на съезд не пошёл. Это была их работа, не моя. Я в этот день в обыкновенном порядке работал в кабинете, читал газеты, писал письма. Северцов мне приносил с Васильевского острова краткие сводки каждые два-три часа.
К концу первого дня сводка была такая: «Президиум избран. Председатель Плеханов. Сопредседатели Ленин и Мартов. Повестка дня утверждена. Доклад Ленина по политическому положению прошёл в спокойной обстановке без больших возражений».
К концу второго дня: «Доклад Мартова по тактике в Думе прошёл с дискуссией двух часов. Спорные вопросы остались. Резолюции отложены на завтра».
К концу третьего дня: «Резолюция об объединении принята ста сорока восемью голосами против двадцати девяти при девяти воздержавшихся. Партия объединена под общим названием Российская социал-демократическая рабочая партия, без разделения на большевиков и меньшевиков. Центральный комитет избран составом одиннадцать человек: пять большевиков, четыре меньшевика, двое нефракционных».
Я сводку прочёл вечером третьего дня в моём кабинете в доме Витте. Долго сидел.
Это было одно из самых крупных переписываний учебника, какие у меня в этой жизни сложились. У меня в моей советской памяти раскол второго съезда, случившийся в Лондоне в августе третьего года, до самой Гражданской войны и далее не преодолевался. Большевики и меньшевики в русской социал-демократической истории до семнадцатого года шли в разные стороны, и в семнадцатом году большевики взяли власть, а меньшевики оказались в оппозиции, и потом многие из них в эмиграции, в советских лагерях, в забвении. Раскол стоил России в моей памяти, по моим прикидкам, лет двадцать дополнительной грубости в государственном строительстве, потому что у большевиков не было того сдерживающего голоса меньшевиков, который их поправлял бы.
В этой жизни раскол был преодолён на четвёртом году его существования. У меня в России теперь будет социал-демократия в едином виде, с фракционностью внутри, но с общей программой и общим Центральным комитетом. Это для двенадцатого года значит, что у меня в Думе будет одна крупная социал-демократическая фракция, а не две враждующие.
Я записал в тетради:
«Семнадцатое апреля седьмого года. Съезд закончен. Партия объединена. Сто сорок восемь против двадцати девяти. Это сделал Ленин. Это сделал Мартов. Я в этом был участником на самой маленькой роли. Это и есть, что хорошее».
В предпоследний день съезда, шестнадцатого апреля, в перерыв между утренним и вечерним заседанием, Северцов мне привёз с Васильевского острова записку от Ленина.
«Николай Иванович. Сегодня вечером у меня и у Мартова будет один частный ужин для узкого круга людей, человек на двенадцать, в моём углу у Бонч-Бруевича на Шпалерной. Я Вас приглашаю. Я Вас не настаиваю прийти, я понимаю, что Вам там быть неудобно по служебным причинам. Но если Вы придёте, я Вам обещаю одно: я там буду без партии. Я буду как обыкновенный человек. Это редкость. Если Вам это интересно, приходите к восьми. В. И.».
Я записку прочёл два раза.
Подумал.
Принял.
В половине восьмого я был на Шпалерной у Бонч-Бруевича. На лестнице меня встретил он сам. Бонч-Бруевич был пожилой социал-демократ, лет сорока, в чёрном сюртуке, с круглой седеющей бородой. Он мне поклонился, провёл по коридору в большую комнату, которая обычно служила его рабочим кабинетом, а сегодня была расчищена под столовую. На столе стояли двенадцать приборов. Свечи. Графин с водкой. Графин с вином. Простая закуска: селёдка, грузди, чёрный хлеб, отварная картошка, кусок отварного языка, гречневая каша в большой керамической миске.
За столом уже сидели человек восемь.
Ленин в своём тёмно-сером костюме. Мартов в чёрном с галстуком. Плеханов, которого я в первый раз видел вживую: высокий, стройный, с седой бородкой клинышком, в пенсне, лет пятидесяти двух, с барскими манерами, не подделанными, а врождёнными. Богданов, лет тридцати пяти, с тонким нервным лицом. Красин, с которым я уже виделся, в его собранной форме. Аксельрод, которого я тоже впервые видел: лет пятидесяти пяти, интеллигентский, с седой бородой и в круглых очках. И ещё трое, которых я не знал.
Когда я вошёл, Ленин встал.
— Николай Иванович. Прошу.
Все за столом встали. Это меня смутило: у меня не было привычки получать стояние в социал-демократической обстановке. Я поклонился.
— Господа.
— Здравствуйте, Николай Иванович.
Ленин указал мне на свободное место рядом с собой. Я сел. Мартов сидел по другую руку. Я между ними. Бонч-Бруевич сел напротив. Плеханов сел через одного человека от Ленина.
Ленин разлил водку в три рюмки. Мне, себе, Мартову.
— Господа. Я хочу сказать одну вещь, прежде чем мы пойдём к столу. У нас сегодня в этом ужине шесть человек впервые в жизни видят Николая Ивановича Гродекова. Я Вас прошу его принять как товарища по делу, не по партии. У него с нашей партией формальные отношения. У него лично с каждым из нас отношения частные. Я Николаю Ивановичу за эти отношения благодарен. Я бы хотел, чтобы мы сегодня выпили за его здоровье.
  
Все подняли рюмки.
— За Николая Ивановича.