"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Это было совсем не то распределение, какое у меня в моей советской памяти было по первой Думе. В моей памяти кадеты в первой Думе имели почти половину, потому что выборы шли в марте-мае шестого года уже после кровавого воскресенья, и общественное мнение было резко против правительства. В этой жизни выборы шли иначе. Кровавое воскресенье не состоялось. Февральский манифест прошёл по доброй воле государя. Общественное мнение к выборам было не «против правительства», а «настороже». Поэтому кадеты получили меньше, октябристы больше, а беспартийных в Думе оказалось много.
  
Государь сказал на открытии короткую речь. Он стоял у трона на возвышении, в обыкновенном генерал-адъютантском мундире, без всяких особых знаков, и говорил минут восемь. Я его речь помню почти дословно, потому что я её черновик до речи знал.
«Господа депутаты. Я приветствую Вас как государственных деятелей, призванных моими подданными к работе для нашей общей страны. Вам передаются заботы, которые до сего дня были только моими. Это бремя Вы примете на себя по доброй воле, и я знаю, что Вы его не уроните. Я жду от Вас работы, не словесных перепалок. Я жду от Вас законов, которые нужны нашей России для её нынешнего и будущего благополучия. Я Вам предлагаю мою посильную помощь в Ваших трудах. Я Вам предлагаю моё доверие. Я Вам поручаю наше общее дело. Бог да благословит начало Вашей работы».
Это было меньше, чем я хотел. Я бы добавил ещё одну-две фразы о доверии, о том, что государь не считает Думу временной мерой, а считает её постоянным институтом. Витте этого не дал, опасаясь, что государь не выдержит интонации. Но и то, что было сказано, было больше, чем государь сам себе разрешал в моей советской памяти. Дума на этих словах поднялась обыкновенно встав и долго аплодировала. Государь кланялся, не пряча того, что он сегодня сделал крупный шаг.
Когда церемония закончилась, я подошёл к Кондратенко в дальнем углу зала.
— Роман Исидорович.
— Николай Иванович.
Мы пожали руки. Я его обнял. Это был у меня с ним второй раз за всю нашу дружбу: первый был в Артуре в марте четвёртого года, второй сейчас.
— Роман Исидорович. Как Вы тут себя чувствуете?
— Николай Иванович. Я тут себя чувствую как обыкновенный армейский в дипломатическом приёме. Меня тут все знают, а я знаю мало. Я в зале сорока депутатов не запомнил с первого раза.
— Ничего. У Вас впереди годы, чтобы запомнить.
— Годы?
— Годы, Роман Исидорович. Я Вас в Думу выпросил у государя не на одну сессию.
— Я это понял. Я Вам за это благодарен.
— Не за что.
Мы посмотрели друг на друга. У него на лице обыкновенное было выражение, какое у мужчины бывает в день, когда он переходит из одной жизни в другую. Кондратенко из артурского коменданта стал думским депутатом за один присест, и он это в эту секунду осваивал.
— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.
— Слушаю.
— Что мне здесь делать?
Я подумал.
— Роман Исидорович. У Вас здесь будет одна обыкновенная задача. Слушать. Не говорить с трибуны в первый год. Только во второй и третий, когда у Вас сложится понимание. Сейчас слушайте: всех фракций, всех мнений, всех тонов. У Вас на это есть ухо, которому я доверяю.
— А Вы где будете?
Я посмотрел на Кондратенко.
— Я буду в обыкновенно неприметном месте. У государя на расстоянии короткой записки. У Витте на расстоянии короткого разговора. У Вас на расстоянии чая в моих комнатах у Витте, в любой вечер, в который Вы хотите.
— Договорились.
Мы пожали руки ещё раз. Кондратенко отошёл к своему месту во втором ряду, к группе военных депутатов.
Я подошёл к Витте. Он стоял у колонны, разговаривая с двумя кадетами; один из них был, как я узнал позже, Милюков, второй Маклаков. При моём приближении они оба обыкновенно поклонились. Я представился. Они тоже. Мы обменялись двумя обыкновенными петербургскими любезностями. Витте на меня смотрел внимательно, видя, что я знакомлюсь.
Когда они отошли, Витте сказал тихо:
— Николай Иванович. Это для них была обыкновенная знакомка, после которой они будут долго думать.
— Знаю.
— Они оба к Вам присматриваются с осени, когда Вы у меня поселились. Они не понимают, кто Вы такой и что Вы у меня делаете.
— Пусть присматриваются.
— Они к Вам подойдут сами через две-три недели.
— Подойдут.
— Что Вы им скажете?
— Скажу, что я обыкновенный приамурский генерал-губернатор, на отдыхе в столице по приглашению Сергея Юльевича, и что я нынешним политическим положением страны очень интересуюсь, но в обыкновенной партийной работе не участвую.
Витте усмехнулся.
— Это им мало о Вас скажет.
— Я и хочу, чтобы было мало.
— Хорошо.
Мы постояли минуту. Зал постепенно расходился. Депутаты возвращались в обыкновенное Таврическое здание, где было основное место заседаний. Государь со свитой ушёл в боковую дверь.
Я подошёл к окну. За окном была обыкновенная петербургская весна, ещё прохладная, с лёгким ветром. Над Невой висели чайки. На набережной у Зимнего стояла обыкновенная толпа зевак, ожидавших окончания торжества.
Я подумал, что у меня сегодня закрылась одна большая глава. Я в эту жизнь пришёл шестого мая девятисотого года в Хабаровск. Сегодня двадцать седьмого апреля шестого года я стою в большом дворце в Петербурге и смотрю, как в России открывается первая Дума. Между этими двумя датами шесть лет без двадцати дней.
В эти шесть лет я успел собрать дальневосточный круг. Удержать Маньчжурию в Боксёрское восстание. Войти в доверие к государю. Подготовить и не подвести Артур. Перенести через войну с минимальными потерями Кондратенко, Макарова, Стерегущего. Открыть переписку с Лениным. Удержать кровавое воскресенье. Подсадить государя на Думу. Установить контакты с Красиным и Мартовым. И сегодня, в этот апрельский день, увидеть Думу собственными глазами.
Это была не одна работа. Это была серия работ, каждая из которых стоила бы человеку обыкновенной жизни. У меня их собралось семь или восемь. Я их собрал, потому что у меня был один большой план, и у меня были люди, которые мне в этот план поверили.
У меня впереди была вторая половина этого плана. Двенадцатый год. Великокняжеский процесс. Манифест об отречении от власти. Большевики у руля. Россия в нейтралитете в большую европейскую войну.
Я в эту секунду в окне Большого дворца понял, что у меня всё это получится.
Не потому, что я великий человек. А потому, что у меня дело, которое хочет жить.
Я отвернулся от окна. Подошёл к Витте.
— Сергей Юльевич. Поедем домой.
— Поедем, Николай Иванович.
Мы вышли через парадный вход. Извозчик ждал у крыльца. Мы сели и поехали через мост на Каменноостровский.
По дороге Витте молчал. Я тоже. У нас обоих сегодня было одно и то же ощущение: что мы видели большое дело, и что это дело только начинается.
Дома Артемий встретил меня у дверей.
— Ваше высокопревосходительство. Ужин на столе.
— Спасибо, Артемий.
Я снял шинель. Северцов взял портфель. Мы пошли в столовую.
За ужином я ничего не говорил. Думал.
После ужина поднялся к себе в кабинет. Открыл тетрадь.
Записал короткой строкой:
«Двадцать седьмое апреля шестого года. Открыта Государственная Дума. Государь сказал короткую речь, в которой передал депутатам моё „жду от вас работы“. Витте и Кондратенко на местах от государя. Социал-демократы в Думе с четырнадцатью местами. Это конец второго тома моей жизни в этом теле. Дальше начинается третий».
Закрыл тетрадь.
Подошёл к окну. За окном падал последний весенний снег, лёгкий, тонкий, на каменноостровские крыши. Над городом висело розовое от заходящего солнца небо.
  
Я постоял у окна минут десять.
Потом сел за стол. Открыл новую страницу.
И начал писать обыкновенное частное письмо в Женеву.
  
Павел Смолин
 
Красный генерал Империи 3
   
Глава 1
 
Лето пятого, простите, шестого года в Петербурге началось серым петербургским маем, в котором всю первую неделю шёл мелкий дождь, и от Невы тянуло холодом, а потом, к десятому, неожиданно вышло солнце, и за три дня город высох, зазеленел, прогрелся, и старики в своих квартирах открыли окна.