"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Красин долго молчал.
— Николай Иванович. Я «да» Вам не могу сказать сейчас. Я этот вопрос должен обсудить в нашем узком кругу. У меня в Петербурге двое-трое, кто принимает такие решения, и я с ними должен поговорить. Я Вам ответ дам через две недели.
— Хорошо.
— Но я Вам скажу одно. Лично я склоняюсь к «да».
— Спасибо.
Мы помолчали. Красин подал мне руку.
— Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос на прощание.
  
— Слушаю.
— Тот человек в Женеве, которому Вы пишете. Он знает, кто Вы?
Я посмотрел на Красина.
— Леонид Борисович. Это вопрос, на который я Вам отвечу частным образом, если у нас с Вами через две недели сложится канал. Сейчас отвечать не буду.
— Понял. Тогда я этот вопрос забываю.
— Спасибо.
Мы пожали руки. Красин ушёл первым. Я подождал двадцать минут, потом мы с Северцовым тоже вышли через чёрный ход.
В тот же вечер я записал в тетради:
«Пятое ноября. Красин. Хороший разговор. Прямой, без петербургской лжи. Мне понравился. Через две недели даст ответ по каналу. Я думаю, ответ будет „да“».
Мартова я увидел через десять дней.
Встреча тоже у Кронберга, тоже в воскресенье. Мартов пришёл с опозданием на пятнадцать минут, что меня сразу немного смутило: я по обыкновению был сторонником точности. Он извинился, объяснил, что заехал по дороге к больному товарищу.
Мартов был обыкновенный русский интеллигент конца века. Тонкий, нервный, в очках, с быстрой речью, с длинными нервными руками. У него обыкновенно лицо было утомлённое, как у людей, которые много пишут и мало спят. Он был на три года моложе Красина, но выглядел старше: у Мартова за плечами было больше лет подпольной работы.
Разговор у меня с ним вышел совсем иной, чем с Красиным.
Красин был инженер, разговаривал коротко, по делу, без отвлечений. Мартов был философ, разговаривал длинно, со многими отступлениями, с цитатами из Маркса, из Плеханова, из Бернштейна. У него обыкновенно мысль шла в три-четыре уровня: то, что он говорил буквально, плюс то, что он подразумевал, плюс то, что он отвечал на возможные возражения, плюс то, что он держал в запасе на следующий вопрос.
Я с ним разговаривал три часа. Из этих трёх часов первый час я слушал его длинные рассуждения о расколе в партии, о его собственных взглядах, об ошибках Ленина. Я не перебивал. Я понимал, что Мартов сейчас не разговаривает со мной, а проговаривает себе самому те мысли, которые у него за последние годы накопились без обыкновенного слушателя.
После часа он наконец сделал паузу. Налил себе чая. Посмотрел на меня.
— Николай Иванович. Я Вас утомил.
— Не утомили, Юлий Осипович. Я Вас слушал с интересом.
— Это слишком вежливо.
— Это правда. У меня в Хабаровске пять лет не было собеседников Вашего уровня по этим вопросам. Я их перечитываю в книгах, но книги не отвечают.
Мартов чуть улыбнулся. У него улыбка была усталая, но искренняя.
— Тогда я Вас спрошу: что Вы хотите от меня?
— Юлий Осипович. У меня к Вам та же просьба, что была к Леониду Борисовичу неделю назад. Обыкновенный канал переписки. Без обязательств с обеих сторон. Я Вам буду писать, Вы мне будете писать. Раз в три-четыре месяца. По темам, которые Вам или мне покажутся интересными. Я Вам в этих письмах не буду навязывать своих взглядов, и Вам не нужно будет навязывать своих мне. Это просто два пожилых русских человека, обменивающихся наблюдениями.
Мартов посмотрел на меня.
— Николай Иванович. Я Вам отвечу «да» сразу. Без обсуждения с моими товарищами. Я в этом году в обыкновенной партийной работе устал, и у меня появилась потребность в собеседнике вне партийных рамок. Вы такой собеседник. Я согласен.
— Спасибо.
— Только у меня к Вам одна просьба.
— Слушаю.
— Я Вас прошу не пользоваться моими письмами для каких-либо служебных целей. Я Вам в них буду писать честно, а это значит, что я в них буду писать вещи, которые в служебном использовании пошли бы мне или моим товарищам во вред. Если у Вас в Вашей работе будет соблазн использовать что-нибудь из моих писем, я Вас прошу: не используйте. Сожгите.
— Юлий Осипович. Я Вам обещаю это. И я Вам в подтверждение скажу ещё одно. Все Ваши письма я после прочтения буду сжигать. Я их не буду хранить. У меня в письменном столе их не будет. Если у меня случится домашний обыск, у меня в столе ничего Вашего не найдут. Я Вас прошу мне отвечать симметрично с моими.
— Принимаю.
Мы пожали руки.
Мартов перед уходом постоял у окна. Долго смотрел на тёмный сад.
— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один частный вопрос.
— Слушаю.
— Это правда, что Вы Ленину посылаете деньги?
Я посмотрел на него.
— Юлий Осипович. Это правда. Анонимно. Без условий.
Мартов долго молчал.
— И почему ему, а не мне?
Я подумал.
— Юлий Осипович. У меня к Вам ответ обыкновенный. Я Ленину деньги послал в августе четвёртого года, когда у него по моим сведениям было крайнее одиночество и крайняя нужда. У Вас в августе четвёртого года была меньшевистская сеть, газеты, поддержка Плеханова, обыкновенные средства. У него не было ничего. Я ему помог не как идеологу, а как обыкновенному человеку в нужде. К Вам я с такой помощью не пришёл бы, потому что Вам она была не нужна.
Мартов помолчал.
— Это честный ответ.
— Это правдивый ответ.
— Я его принимаю. Я Вам за него благодарен.
Мартов вышел. Я остался у Кронберга в кабинете ещё двадцать минут. Сел в кресло. Закрыл глаза.
Я подумал, что у меня сегодня в этом обыкновенном купеческом кабинете на Васильевском острове произошла одна из самых важных встреч за пять лет. Не по содержанию (содержанием она была обыкновенной), а по тому, что я её провёл. У меня теперь в петербургской социал-демократии было два человека: Красин и Мартов. Они между собой во многом не соглашались, и у меня переписка с ними будет разной по тону и по содержанию. Но они оба теперь у меня в круге. И через них у меня будет связь с обеими частями партии, которые мне через семь-восемь лет нужно будет в одну партию свести.
Я открыл глаза. Встал. Пошёл к Витте через холодный ноябрьский Петербург.
Дума открылась двадцать седьмого апреля шестого года.
Я в этот день был в Большом дворце на Дворцовой набережной, в большом зале Государственного совета, на торжественной аудиенции, где государь встречал депутатов Думы и Государственного совета вместе. Это была первая аудиенция в России, на которой государь встречал собственных избранных представителей собственного народа. Это было историческое событие, и я в нём присутствовал.
Депутатов Думы было сто восемьдесят восемь из обещанных по закону пятисот, потому что выборы шли долго и часть округов до апреля не достигла полноты. В палату вошли в обыкновенном европейском платье или в национальных одеждах (у крестьянских и казачьих депутатов часто были обыкновенные кафтаны и поддёвки, у нерусских часто халаты). На лицах было то выражение, какое у меня обыкновенно бывало у молодых офицеров перед первым настоящим парадом: смесь гордости, неуверенности и желания не оплошать.
В составе Думы были, как я и просил государя, два человека, назначенных от него лично: Витте и Кондратенко. Витте был в обыкновенной форме председателя Совета министров. Кондратенко был в военной форме, при орденах, со звездой Святого Георгия второй степени, которую он получил в феврале за оборону Артура. Он держался обыкновенно скромно. Я знал, что в Думе он будет одним из самых уважаемых людей, и я знал, что он этого ещё не понимает.
Социал-демократы получили в эту Думу четырнадцать мест, по подставным кандидатам, как и говорил Красин. Открыто они себя социал-демократами не объявляли; они проходили под флагом «трудовиков» и «крестьянских союзов», но по существу были партийной фракцией. Кадеты получили девяносто шесть мест, что делало их крупнейшей фракцией. Октябристы тридцать восемь. Правые двадцать. Остальные беспартийные.