Приазовье (СИ)

— Твою мать…
— А чого з нымы робыть? Контра, агенты зрады, одна дорога — у расход.
Вот в таком раздрае выехали затемно в Пологи, где Федор Липский готовил наш последний эшелон.
В темной степи по сторонам дороги выстрелила молодая, изумрудная зелень, оттенявшая желтоватые полоски жнивья. В балочках и канавах весело журчали ручейки, на безоблачном небе вставало жаркое солнце.
  
От его лучей над землей поднималось марево, недвижную гладь прудов и ставков тревожил только плеск рыбы. Поодаль, на пригорке, лениво крутила крыльями мельница, в ярком свете, высоко-высоко заливался жаворонок.
Почти на каждой десятине, несмотря на несусветную рань, возились селяне — успевшие раньше всех уже пахали, другие только впрягали лошадей в плуги, опоздавшие торопливо подъезжали.
— Всюду жизнь, — раздумчиво протянул Белаш. — Людям что немцы, что гайдамаки, ничто их не остановит, коли землю своей считают.
А ведь он прав — это в учебниках годы гражданской описаны как нескончаемая цепь боев, наступлений, поражений, геройства и так далее. Сплошь армии, контрразведки, ЧеКа, продотряды, в лучшем случае — митинги и восстания.
Но кто-то в это же время сеял и убирал хлеб, шил одежду, варил сталь, ремонтировал паровозы… Если вдуматься, сколько там в Красной, белой и национальных армиях было на максимуме? Миллионов пять, не больше, а в боях участвовало и того меньше. И это в стране с населением в сто пятьдесят миллионов! Вот они, эти миллионы — пашут на земле, вытягивают Россию из ямы, даже если сами не воюют. А мы, по сути — шоблы сильно вооруженных придурков, только мешающих нормальной жизни.
— Эх, сейчас бы в поле… — поддержал Белаша Вдовиченко. — А приходиться воевать.
— Да что поделаешь, — свернул цигарку Белаш. — Земля и воля наши, никому не отдадим.
В Пологах эшелон уже стоял под парами, ждали только нас. Загрузили в него несколько пушек, интернациональный отряд из бывших австро-венгерских пленных-добровольцев, часть нашего архива и запасов. Еще уезжала отдельная группа работников Советов, вперемешку эсеров, анархистов и большевиков, кому оставаться под оккупаций слишком рискованно и кто по тем или иным причинам не мог партизанить.
Федор Липский оставался — он, хоть и коммунист, но особо не засветился, а стрелочники нужны при каждой власти. Мы рассчитывали, что вокруг него сложится подполье, и всемерно этому способствовали.
Оставался и Юрко Нижняковский — уставший, но как обычно, подтянутый, выбритый до синевы, в отглаженной форме при начищенных пуговицах и бляхах.
— Как у вас, Юрий Владимирович?
— Все готово, — он слабо улыбнулся, — флаги пошиты, даже повязки жовто-блакитные сделали, милиция перекрасится за полчаса.
— Я вот что думаю, — взял я его за локоть и отвел немного в сторону. — Немцы с Центральной Радой не уживутся.
— Социалисты и монархисты?
— Не только, немцы это орднунг, а у Рады, сами знаете, с организацией и управлением так себе.
Нижняковский кивнул.
— Вот, так что полагаю в ближайшее время они либо установят оккупационную администрацию, либо, скорее всего, более удобный им режим.
— Вы про «Васыля Вышыванного»?
— Кого?
— Эрцгерцог Вильгельм-Франц, полковник австрийских сечевых стрельцов, они его так называют. Чем не кандидат на престол?
— Или гетмана какого найдут, — поддакнул я, имея в виду Скоропадского, — в любом случае грядет реорганизация милиции и вообще органов охраны. Так вот, не вздумайте уходить в отставку!
— Почему?
— Нам очень пригодится свой человек на посту начальника полиции или стражи всего уезда.
— А ваш брат?
— Юрий, ну что вы как маленький, при выборе между темным селянином и офицером кого назначат?
— Вы настолько мне доверяете? — иронично хмыкнул Юрко.
— Вы порядочный человек, в худшем случае мы просто разойдемся.
— А если не порядочный?
— Значит, я ни черта не понимаю в людях.
От последнего вагона бежал Гашек — не знаю, как это у него получалось, но бежал он солидно, не торопясь.
— Тискарню загрузили, — доложил Гашек.
— Ты за нее особо не держись, если что, новую добудем. Главное, себя сбереги.
— От судьбы не уникнуть, если что и произойдет, то йен чиста случайность, як рек стары Ваничек з Пельгржимова, когда был по тридцате шесте раз ввержен до тюрьмы.
Нижняковский хохотнул и отошел к своим милиционерам.
— Депеша из Чаплино! — высунулся в открытое по случаю тепла окошко телеграфист.
— Что там?
— Немцы! Целый эшелон!
Значит, и здесь скоро будут. Словно в подтверждение, аппарат застрекотал снова, телеграфист исчез из виду, но появился через полминуты с куском ленты в руках:
— Теж в Орехове…
Тридцать верст до Полог, будут здесь самое большее через полтора часа, самое время нам валить.
По-быстрому обнялись и охлопались с уезжающими, паровоз свистнул, сдал назад залязгавшие буферами вагоны, свистнул еще раз и медленно потянул состав.
Я развернулся от путей и сделал шаг в сторону коновязей, но телеграф не отпускал…
— Товарищ Махно! Вас к прямому проводу!
— Кто?
— Э-э-э… какой-то Артем из Таганрога…
Чертыхнувшись, послал Лютого подвести коней поближе, а сам, не тратя времени на обход телеграфного пункта в поисках двери, запрыгнул внутрь через окно.
— Махно у аппарата, здравствуй, Артем!
— Здесь Сергеев, здравствуй, Нестор!
Оба телеграфиста, дежурный и прибежавший ему на подмогу, нависли над аппаратом Бодо, из которого лезла и закручивалась в спираль лента.
— Последние новости, позавчера на совещании большевиков Украины принято название Коммунистическая партия Украины, в скобках «большевиков».
Вот радость-то, и ради этого надо было нас задерживать?
— Также корниловские отряды взяли Екатеринодар.
А вот это новость… В моей-то версии истории штурм окончился неудачей и гибелью Корнилова. Неужели это я так успел наворочать или просто стечение обстоятельств? Хотя… На Северном Кавказе у красных сил хватало, там проблема в командовании, а вот Добрармия теперь вряд ли сольется в экстазе с донцами, это открывало интересные перспективы.
— Далее, в силу тяжелого противостояния с контрреволюционными отрядами генерала Краснова, правительство Донской советской республики эвакуируется в станицу Великокняжеская. Для противостояния с Красновым мы собираем все силы, луганские и юзовские отряды переформированы в 5-ю армию, Совнарком назначил командармом Ворошилова.
Какой, к чертям, Совнарком? Чего они играются? Там же несколько эшелонов, разномастные вооруженные отряды, какая из них армия? Но замах у большевиков оказался куда круче:
— Твои силы необходимо свести в 6-ю армию, при согласии мы назначим тебя командармом.
Вот спасибо-то, милостивцы! Без вас бы мы ну никак не управились.
Скрипнул зубами и продиктовал ответ:
— Формирование армии невозможно, немцы заняли Чаплино и будут в Пологах самое позднее через час. По моим данным, они заключили предварительное соглашение с Красновым и намерены оккупировать Область Войска Донского.
Аппарат замолк, остановилась катушка с бумажной лентой — в Таганроге осмысляли переданное. Ничего, управились быстро, за три или четыре минуты.
— Готовы ли партизанские отряды гуляй-польского района подчиняться общему командованию и прикрыть восточную часть губернии от нападений казачьих отрядов?
— Общее командование приветствуем. Что насчет прикрытия, — не удержался я и вставил Артему шпильку, — то в нынешнем положении, при острой нехватке огнеприпасов и, в особенности, патронов, это затруднительно. Кроме того, напоминаю, что мы с минуты на минуту ожидаем прибытия немецких эшелонов.
  
Вот так и закончился наш разговор, а когда состоится следующий — неведомо.
Нижняковский откозырял издалека, мы уселись в седла и бодрой рысью отправились на север. Уже за околицей нас догнал победный гудок паровоза — с запада к Пологам приближался густой столб черного дыма над немецким эшелоном.