Приазовье (СИ)

Мы ушли с большого шляха на окольные пути, через пару часов вброд перешли Гайчур, а через день добрались до Великомихайловки. Село также называли Дибривкой из-за окружавших его дубовых лесов, в которых мы устроили базу. Там же, в Великомихайловке, осели Агаша и Татьяна, учительницами в школе, там же я надеялся узнать, как дела у Щуся — из Крыма от него весточек не было, но, может, он что-нибудь передал родным?
  
Но главное, там начнется наша повстанческая эпопея, и я всю дорогу напряженно думал — много ли я успел, насколько лучше готова к грядущему Махновия?
Да, не готовила меня думская жизнь к такому — ладно был я председателем, был варлордом, теперь буду партизаном…
  
Вокруг Дибровского леса
 
Май 1918, Екатеринославская губерния
В Дибровский лес я впервые попал в девятом классе — тот же школьный учитель-энтузиаст, что возил нас смотреть Каменную Могилу, организовал поход. Вокруг дубравы сложилось немало преданий, связанных с кошевым атаманом Сирко и батькой Махно, и «экскурсию» с такой темой начальство из РОНО наверняка бы не допустило. А вот поход в природный заказник, для ознакомления с «комплексом флоры и фауны степного Приднепровья» — это запросто.
Великовозрастные балбесы в нашем лице прошли по тропе за сотрудниками заказника, подивились на «Дуб смерти», с серьезными рожами выслушали объяснения историка, что все это фигня, что пленных махновцы стреляли или рубили, а не вешали. Что характерно — совсем не упомню у одноклассников шуточек типа «москаляку на гиляку», Днепропетровск-то город сильно русский, это во Львове в те годы могли отмочить что-нибудь типа «маю час, маю натхення», а у нас даже в голову не приходило.
Дуб, кстати, здоровенный, но нас тогда больше волновала ночевка в палатках с девчонками, так что запомнили мы мало. А зря — автобус привез и увез нас как раз через те места, где я блуждал в буране. Знал бы прикуп, внимательней смотрел бы в окно. Впрочем, чего сейчас жалеть, время не воротишь.
Так что сейчас один из немногих лесов в степи, пусть он высажен всего лет шестьдесят назад, мы осваивали заново — даже местных до недавнего времени сюда не допускали, для чего будущий заказник обнесли рвом.
Базу обустроили по заветам Ковпака: несколько групп землянок, окопы, вынесенные наблюдательные пункты и так далее. Конечно, тут совсем не Брянские леса, тот же Спадщанский лес под Путивлем раза в три больше, но що маемо, то маемо. В конце концов, у немцев нет еще опыта крупных антипартизанских акций с полным оцеплением лесных массивов. Получилась натуральная робингудовщина: можно охотиться на косуль и кабанов, а также устраивать собрания под дубом.
И тренироваться, тренироваться, тренироваться… Верховая езда, обучение всех и каждого пулеметному делу, приемы стрельбы, первичные тактические знания от служивших унтерами и прапорщиками — все это я заставлял изучать и практиковать ежедневно до изнеможения.
Белаш как-то вечером, поглядев на расползающихся по землянкам хлопцев, попенял мне:
— Зачем их так гонять? В бою не подведут, я уверен, пусть лучше сил набираются.
— Виктор, ну представь, что в бою погиб пулеметчик. Кто его заменит, а?
— Ну, это ладно, а остальное зачем?
— Вот ты по малолетству на куркулей батрачил, потом на машиниста выучился, много ты на работе отдыхал?
— Так то работа… Там хозяин или начальник выгонит, если бездельничаешь.
— Вот то-то, а война такая же работа, только спрос жестче: не уволят, а убьют. И потом, если хлопцев не нагружать, начнут лениться, гулеванить, расползутся по бабам…
— Та знимемо з баб! — хохотнул внимательно слушавший Лютый.
— Ага, тут война, а он уставший.
С боевыми акциями первые недели решили не светиться, вести разведку. Для чего каждое воскресенье отряжали «торговцев» на базар — набивались в помощники к знакомым из Великомихайловки или других окрестных сел, добирались до Покровского и Чаплино, а то и до Синельниково и Екатеринослава, но то уже на несколько дней. Голик и Задов работали с информаторами, строили сеть подпольных ячеек, я тоже не отставал — несколько раз пробирался ночью в хату, где квартировали Татьяна и Агафья.
Отдельных комнат у них не водилось, постельную акробатику мы с Татьяной с известным сожалением заменяли политинформацией — в школы потоком шли новые указивки пополам с газетами и воззваниями. Центральная Рада спешила наштамповать побольше деклараций и декретов в тщетной надежде, что хоть что-то неведомым образом сработает.
Более образованный педагогический коллектив оказался ничуть не меньше подвержен эпидемиям слухов, чем темные селяне. Всей разницы, что последние списывали происходящее на дьявольщину, а учителя старались найти более материалистические основания.
— Столько разговоров было о Болбочане! — шептала Татьяна, прижавшись ко мне. — В школе все восхищались, как лихо он занял Мелитополь…
— Это когда?
— Ну, ты рассказывал про офицерский отряд с броневиком, вот как они ушли, пришел Болбочан со своим корпусом.
— Корпусом? Не шутишь? — я обнял и слегка встряхнул Татьяну.
— Так в газетах писали, Запорожский корпус. Он потом сбил большевиков с Перекопа и занял Севастополь
— А красные?
— Говорят, разбежались.
— А корабли?
— Подняли украинские флаги.
Я чуть не выругался — это что же, ухода в Новороссийск не будет?
— А потом немцы потребовали уйти из Крыма, поскольку это не территория Украины и чуть было не разоружили корпус. А корабли, кто мог, подняли красные флаги и ушли.
Ф-ф-фух… На радостях я поцеловал Татьяну в висок.
— Ты слушай, слушай. Дней десять тому назад немцы ввели военно-полевые суды, Центральная Рада протестовала, но ее разогнали и назначили генерала Скоропадского гетманом.
Ага, то есть «переворот Скоропадского» дело рук немцев. Я-то думал, что это внутренние украинские разборки…
— Он арестовал членов генерального секретариата, съезд хлеборобов подтвердил гетманство, гетман провозгласил Украинскую державу.
— Так, а что республика?
— Ну так разогнали же!
Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут — выбираться из села, когда за каждым забором готов зайтись в лае цепной пустобрех, задачка не из простых. Зато в дневной суете легко выходил задами и удирал огородами. Однажды вообще у калитки Белаш и Лютый нарочно проехали на возу с сеном, так я выскользнул и зарылся в пахучие травы. Так и доехали до Покровского, на базар.
По обычаю он проходил напротив собора на частично замощеной площади, несколько лавок вокруг уже стояли заколоченными, но в остальных кипела торговля.
Со всех сторон в Покровское по степным раздольным шляхам пылили тачанки, рокотали большими колесами фургоны колонистов, звякали стальными втулками сельские возы — на разные голоса, каждая повозка на свой. Одна скрипела, другая дребезжала, третья визгливо скрежетала, четвертая на каждой кочке трещала так, будто собиралась развалиться на куски.
Мычал и блеял пригнанный на продажу скот, между рядами уже прохаживались немецкие патрули, а офицеры с подобострастными переводчиками из местных приценивались к хлебу, салу, мясу и прочему съестному. Кроме воза с сеном, мы выкатили на продажу четыре пары откормленных уток, выданных нам доброхотом из Великомихайловки, со строгим указанием купить на вырученные деньги «якогось ситца». Разложив товар и оставив возчика на продаже, мы огляделись.
— Тут ихний цилый батальйон стоить, — прищурился Лютый.
— Две роты, — поправил Белаш, кусая травинку. — Голик вчера докладывал.
Я вытряхнул набившуюся за шиворот колючую сенную труху:
  
— Пошли, глянем.
— Далеко идти придется, на городской выгон.
— Пошли, пошли, ноги разомнем.
Едва мы покинули базарную площадь, как сзади вскипели заполошные крики:
— Рятуйте, грабуют!
— Стой!
— Хапай його!
— А, падла!
Мимо пулей пронесся пацанчик дет десяти, прижимая к груди свистнутое, за ним тяжело топали сапогами трое или четверо мужиков, но в силу разницы в скорости и весе заметно проигрывали. Уж не знаю, чего там малец спер, бублик или пару подметок, но гнаться с криками «Убью!» по такому пустяковому поводу явно через край.