Приазовье (СИ)

Налет на Покровское, для которого мы собрали все окрестные отряды, подчинившиеся и неподчинившиеся, прошел неплохо — мы во многом повторили предыдущий успех, тем более, что в этот раз нам требовалось не уничтожить гарнизон, а только разгромить бывший волостной полицейский участок, где держали арестованных.
Просачивались под видом крестьян, батраков и колонистов. Пятеро вартовых, решивших на въезде обыскать воз с сеном, получили тупыми тяжелыми предметами по головам, всех шустро повязали и затолкали под духмяную траву. Еще один патруль имел неосторожность нарваться на Лютого:
  
— Ану, стий!
— Пропустить, пане вартовый! — запричитал Сидор.
— Чого я повынен тебе видпускаты?
— То именыны в мене, пане вартовый! — Лютый полез в торбу и показал горлышко пляшки с первачом.
— Именыны… — задумчиво протянул наказной, переглянувшись с остальными, те усиленно закивали.
— Ага, зараз! — Лютый вытащил и расстелил на ближайшей приступочке тряпицу, выставил на нее бутыль (вартовые дружно сглотнули), краюху хлеба, шмат белоснежного сала, пучок зеленого лука, свежий репчатый, чесночок…
— Петро, швыдко за стаканчыкамы! — показал наказной на ближайший дом.
— Зараз! — и через пару минут мутноватая жидкость щедро полилась из бутылки в стакан, кружку и рюмку с отбитой ножкой.
— Ну, будьмо! — опрокинул кружку наказной, и Сидор тут же наполнил ее снова. — А що ты не пьеш?
— Та жинка, хай ий грець! Як унюхае — хоч святых выносы!
— А ты цыбулькой, цыбулькой заидай, — заржал один из стражников. — Або часником.
Его поддержали остальные, Лютый со страдальческим видом выпил пол-рюмки, закусил луком, налил всем по новой…
Праздник закончился довольно быстро — минут через пятнадцать вартовое панство укушалось.
— Ось добрый первач, навить ногы не ходять… — удивился наказный, лишился чувств и был погружен в подъехавшую телегу.
Примерно так же закончили нести службу и двое вартовых у дверей участка, разве что пили они потихоньку, отворачиваясь от входа и окон.
— Ну, Сидор, давай!
— Пане значковый, пане значковый! — заголосил Лютый и кинулся внутрь.
Пользуясь некоторым замешательством, хлопцы быстро натянули понизу дверных проемов крепкие веревки, слушая причитания Сидора внутри:
— Там! Махно! Сам! У шынку! Я його спизнав, сам з Гуляй-Поля! З револьвером у кишени!
Скрипнул отодвигаемый стул, неразборчиво прозвучал вопрос.
— Одын, одын! Ишов туды, все озырався, зараз у кутку сидыть!
Внутри загрохотало, затопали сапоги, наружу ломанулись вартовые… Куча-мала у самого порога образовалась мгновенно, ребята несколько раз взмахнули рукоятками пистолетов — тюк! тюк! — и через окна и двери полезли внутрь.
Глухо бахнул одиночный выстрел, послышалась возня, пара ударов, падение тела.
— И шо це воно таке? — остановился у ограды участка высокий, с кустистыи бровями и уныло обвисшими усами селянин.
— Та все добре, дядьку, там арестантов бьют.
— Тю… — махнул рукой прохожий и двинулся дальше.
Действительно, эка невидаль.
По сигналу Белаша подкатили телеги с сеном, выгрузили сомлевших вартовых, погрузили оружие и арестантов, закидали сеном и потрюхали в сторону Коломийцев.
На опушке тамошнего леса ждала группа прикрытия — несколько тачанок с «максимами». Я ходил меж них в полностью расстегнутой рубахе, время от времени похлопывая лошадей по крутым шеям, хлестал травинкой по сапогам, вглядывался в пылающую от зноя степь. Только за бричку не брался, одного раза хватило: покрытые черным лаком деревяшки обжигали не хуже, чем нагретые солнцем кожухи пулеметов.
Службу гетманцы несли так себе, только через полчаса, когда спохватились, что участок разгромлен, в селе начался эпический шухер — выстрелы в воздух, общая тревога, кто-то даже сдуру звякнул в набатный колокол, но быстро унялся. Еще через полчаса, когда возы добрались до мостика через Волчью, на дороге появилось большое облако пыли — погоня!
— Эй, хлопцы! Тачанки в лес, чтоб мост под прицелом был!
Вокруг засуетились, заржал конь, повозки сдвинулись вглубь, за подлесок. Несколько человек прикинули сектора обстрела и подрубили кусты — тронь и упадут. Я потащил сорочку через голову — жарко, нестерпимо жарко, до звона в ушах!
Телеги с сеном неспешно переправились через речку, протрюхали вдоль опушки и скрылись за леском. Тут же из них вылезли спасенные, расхватали оружие вартовых и под командой Белаша, цепью, двинулись к нам. Впрочем, их помощь не потребовалась — когда полсотни всадников сгрудились перед мостком, по ним ударили три пулемета вперехлест.
Ух, как они кинулись врассыпную!
Савва ушел на нелегальное, его семью заблаговременно вывезли в Таврическую губернию и спрятали в Новоспасовке, так что каратели, приехавшие за ними в Гуляй-Поле, со злости сожгли его пустую хату и перепороли человек двадцать, а двоих все-таки расстреляли «за хранение оружия».
Буквально через два дня тот же отряд, наполовину из вартовых, наполовину из мадьярских гусар нагрянул на один из хуторов, где «собирался» наш штаб, о чем сообщил примчавшийся в соседнее село босоногий мальчишка. Весть дошла до нас к вечеру.
— Ну и кто?
— Прокоп Коростелев, — в один голос ответили Голик и Задов. — Сейчас будем изымать и судить.
— Э, нет, торопиться не надо, торопиться не надо… Мадьяры наши гости. Важно встретить, важно полноценно вломить. Да? Торопиться не надо.
Вскоре не только Коростелев, но и десяток других подозреваемых узнали, что «штаб Махно» переменил дислокацию и назначил новую дату сбора, на который прибудут эмиссары из России.
Два дня мы стягивали к хутору Вербовскому отряды и пулеметы, прятали их в балочках и рощицах, под густой пропыленной зеленью, промеряли расстояния. Белаш возил линейкой по карте, высчитывая, откуда и сколько может прибыть подкреплений, как лучше заблокировать дороги. Командовать поставили Трофима Вдовиченко, последние месяцы нелегально проживавшего в Бердянске и вышедшего на связь сразу же, как услышал о моем появлении. Я же мотался по уездам с Лютым и в деле участия не принимал — так решил штаб.
Паутина наша, которой мы оплетали весь район, постепенно оживала и наполнялась новыми людьми, в ее развертывание я вбухал все известные мне методы конспирации и связи, которые вступали в острое противоречие с принципом сетевой структуры. Конспирация требовала, чтобы в ячейках знали только своего руководителя, но удар по верхушке иерархической структуры выводил всю ее из строя. Создание широкого, массового подполья диктовало иной способ, с более разветвленными связями, когда провалы затягиваются сами, без понуканий сверху — при потере одного человека на его место тут же встают другие. Пришлось искать компромисс и рожать некий гибрид, в надежде, что он возьмет от обеих схем лучшие качества, а не их недостатки.
По ходу подготовки засады на карателей наши заставы поймали и самого Коростелева, повязали и доставили прямо в руки Голика и Задова, где он сразу же «раскололся до пупа». Прокоп признался, что под видом охотника мотался по уезду, собирал сведения и передавал гетманцам и австрийцам, а также вербовал новых агентов и получал за это неплохие деньги.
Еще наши контрразведчики вытрясли из него, что вовлек его в дело как раз Леймонский-младший, но это запросто могло оказаться наговором, дабы избежать ответственности. Еще он сдал целую группу, выслеживавшую нелегалов и стучавшую властям, по большей части из приезжих. Оседали они в крупных селах, вербовали рабочих и крестьян из зажиточных и кулацких семей, а для разъездных дел — мелких торговцев, преимущественно евреев.
  
Обо всем этом Голик рассказывал в переплетенной лозой беседке. Ночью прошел долгожданный дождь, сквозь филигранно вырезанные виноградные листья пробивались лимонно-желтые лучи, а мы трескали первые, еще розовые арбузы, обливаясь соком и сплевывая семечки. В разгар пиршества вернулись Белаш и Вдовиченко, Виктор тут же ухватил дольку и, дирижируя ей, доложил об успехе засады: