Приазовье (СИ)

До Раздоров добрались быстро, заночевали в доме лавочника, насунув ему книжек по сельскому хозяйству, вечером зашли в школу и в шинок, ткнулись по старым адресам. Вопреки ожиданию, заложенная структура сохранилась почти целиком — люди радовались и вываливали кучу новостей.
В наше отсутствие борьба с оккупантами не затихла — по всей губернии и окрест действовали «отряды имени батьки Махно», некоторых командиров я знал, некоторых нет. Помещиков тем или иным способом выживали из имений, управляющих гнали. Немцам кланялись, но плевали вслед, стоило им уйти.
  
В Письменном все повторилось: все на месте, только два человека выехали в неизвестном направлении. Может, в отряды, а может, еще куда. Так и пошло — мы приближались к Гуляй-Полю широким зигзагом, поднимая старые связи и проверяя готовность, а по губернии кругами, как от камня по воде, расходилась весть «Батько вернулся!»
В Солнцеватом нас встретил изрядно похудевший Лева Задов.
— Ты как узнал, что мы здесь будем?
— Та мы с Голиком прикинули и решили вас ждать, я здесь, а он в Краснополье, всяко мимо не проедете.
— Черт, это ж и гетманцы могут сообразить…
— Ничего, денька два в сторонке постоим, заодно штаб соберем, да вам подзагореть не помешает.
Увидев мою удивленную рожу, Задов объяснил:
— Беленькие вы слишком. Агенты у нас уже месяц катаются, все дочерна загорели.
Вот же ж, получается, чудом нас не не заподозрили, и никакие документы не помогли бы.
Утром вместе с Левой отправились дальше. Я удобно устроился на сиденье, подложил под голову свернутый пиджак и задумался. Наверное, хорошо, что я начинал в профсоюзах и научился создавать нежесткие структуры. Будь наше подполье строго централизовано, вряд ли бы сохранилось настолько хорошо. Сетевые структуры вообще трудно поддаются обнаружению и давлению.
Штаб собрался в Успеновке, где не было ни австрийцев, ни вартовых — побаивались. Съехались Голик, Задов, Белаш и еще несколько человек. С раскаленного солнцепеком большого двора, пропахшего навозом, ушли в относительно прохладный сарай, где расселись на чем попадя.
— Многое уцелело, просто лежит недвижно до лучших времен, — докладывал Белаш. Главное, люди по большей части целы и оружие. Но людей маловато.
— Ничего, — утешил его Голик, — осенью немцы начнут грести урожай, люди тысячами будут.
— Тогда оружия не хватит.
— Тут вот какое дело, — потер подбородок Голик, — немцы Краснову оружие обещали, несколько эшелонов. Хорошо бы их пощипать, да только сил у нас пока мало.
— Как мало? А «отряды имени батьки Махно»?
— Так они сами по себе.
— Нет, так не пойдет, товарищи. Взявся за гуж, не кажи, що не дуж, коли назвались махновцами, хай подчиняются.
Утвердили план: всем «отрядам» предложить вступить под наше командование. По прикидкам Голика, твердо рассчитывать можно на чуть больше половины, а вот с остальными будем работать. Кого ославим бандитами, не имеющими права называться махновцами, кого разагитируем, а кого и силой разоружим.
— Ну, коли со штабными делами покончено, перейдем к личным. Татьяна?
— Учительствует с Агафьей в Великомихайловке. Жених у нее объявился, — ухмыльнулся Лева.
— Кто???
— Нижняковский, из Полог. Когда к ней тамошний значковый подкатывать начал, Юрко приехал по всей форме, справили заручини, чтоб никто больше не приставал.
— Помолвку? Хорошо придумали, мы еще и свадьбы справим, — развеселился я, припомнив известный махновский прием. — А как там Савва?
Все разом замолчали и потупили глаза.
  
Практика создания партизанского очага
 
Июль 1918, Екатеринославская губерния
Глухо и скрипуче первым выдавил Белаш:
— Арестован.
— Так он же вартовый? — ахнул я. — Или ушел из варты?
— Не ушел, мы его старались в наказные продвинуть, — куда-то в стол ответил Голик, — а тут ты приехал.
— Не понял?
— Гетманцы перепугались, засуетились, а тут им кто-то донес, что ты с Саввой встречался… — виноватым голосом выдал Задов.
— Та-ак… Где он и что ему грозит?
— Увезли в Покровское, в худшем случае… — замялся Голик, но собрался и закончил: — … в худшем случае повесят.
— А в лучшем, надо думать, расстреляют, — кулаки мои непроизвольно сжались.
Вот ведь, Савва мне родной брат только номинально, сознание у меня XXI века, а тело все равно реагирует.
— Кого еще с ним взяли?
— С ним никого, да только в Покровске десятка три арестантов из наших или сочувствующих.
— А кто выдал, известно?
— У нас на подозрении шесть человек: четверо из кулаков, поп и учитель.
— Та перестриляты их усих та й край! — решительно бахнул Лютый. — Мабуть, ти ж, хто жыдивску роту пидбыв!
Большинство ообрительно угукнуло или кивнуло, один только Белаш отрицательно покрутил головой, да Голик промолчал. Я попытался донести товарищам мысль, что «ответка по площадям» решение скверное, да к тому же, преждевременное — а ну как мы Савву вытащим? — но столкнулся с тяжелым непониманием.
— Зря, Нестор, нельзя с такими миндальничать, — возражал Задов, — они ведь и других выдать могут. А если мы шпионов не накажем, их только больше станет.
Спорили долго, до хрипоты, мои призывы к гуманизму бились, как об стену горох. Не помогали и ссылки на учение анархизма, на скатывание во властнические методы, на необходимость не раскалывать, а собирать сельское общество в единое целое.
Выручил Белаш. Он порылся в своем портфеле (Виктор конспирировался под счетовода) и вытащил потрепанную на сгибах газету «Державный вестник».
— На, вслух давай! — сунул ее Задову. — Вот от сих до сих.
Лева нудным голосом зачитал правительственное сообщение о принятом пару недель назад коротеньком законе «О передаче хлеба урожая 1918 года в распоряжение Украинской державы». Гетман вводил самую настоящую продразверстку и госмонополию, весь хлеб (включая рожь, пшеницу, просо, гречиху, чечевицу, фасоль, горох, кукурузу, ячмень, овес, муку, отруби, крупу, не позабыли даже конопляное семя и разные жмыхи), кроме определенного запаса на пропитание и хозяйствование владельца, подлежал сдаче.
«Твердые» цены, как обычно, подразумевались ниже рыночных, уклонившимся от добровольной сдачи грозила «реквизиция с уменьшением твердых цен на 13%». А в случае нахождения спрятанных запасов — реквизиция «с уменьшением твердых цен на 50%».
Задов дочитал до уголовной ответственности и задумался, просчитывая ситуацию, но Голик опередил:
— Я же говорил! Как начнут отбирать зерно, эти люди побегут к нам!
— Навищо нам таке щастя?
— Затем, что мы станем чуточку сильнее, а наши враги — чуточку слабее. Пусть бегут к нам, а не к врагам.
Большинство собравшихся происходили из селян, привыкших к труду на земле и очень не любивших, когда выращенное отбирает чужой дядя, отчего сугубо практический аргумент Белаша возымел действие.
На всех, кроме Лютого:
— Все одно прыстрелыты!
— Перестрелять всегда успеем, — умерил я пыл соратника. — Нам важнее показать, что возмездие за такое, во-первых, неотвратимо, а во-вторых, справедливо, а не всех под одну гребенку. Поэтому поступить предлагаю так: Виктор займется налетом на Покровское, а вы двое…
Ничего нового я не изобрел, просто взял старенькую идею проверки. Голик и Задов всем шестерым подозреваемым подкинут информацию о «сборе штаба Махно», причем место сбора будет в каждом случае разным, а дальше останется только наблюдать, куда двинутся гетманцы. Ну и наказать предателя — выпороть прилюдно или расстрелять, в зависмости от того, успеем мы Савву спасти или нет.
  
— Да, это хорошо, — задумчиво покивал Голик. — А то что-то многие в шпионы и провокаторы подались.
— Кто именно, знаешь?
— Из гуляй-польцев Коростелев, Сопляк…
— Это который еще при царе шпионил?
— Тот самый. Леймонский-младший, что взводом в еврейской роте командовал, и другие. Вот всех и припугнем, а кое-кого и перевербуем.