Приазовье (СИ)

— С их роскошными квартирами и барскими замашками?
— А что, у рабочей аристократии, у квалифицированных специалистов не так? Дети в гимназиях и университетах, в домах прислуга.
Зацепил я Ленина. Уж на что он умный, смелый, очень хитрый политик, сплотивший вокруг себя мощный клан, политический боец, исполненный абсолютного цинического презрения ко всему, кроме своих идей, съевший во всякой партийной полемике не одну собаку, но я тоже не лыком шит. У меня опыта профсоюзного, государственного и парламентского в разы больше, интриг и маневров тоже хватало. Не говоря уж о знании новейших подходов, от нейролингвистического программирования до масс-психологии и социологии (в чем, кстати, коммунисты всегда слабоваты были — считали, что раз теория Маркса всесильна, то ничего больше и не нужно).
  
Трижды приходил секретарь, и трижды Ленин гнал его, отменяя не сильно важные встречи и мероприятия. И доказывал мне, что грядущая мировая революция все обрисованные мной проблемы разом снимет. А для победы оной нужно полное единство и подавление всех несогласных.
Я же внутренне орал чаечкой — ведь за мной точное знание, что в момент смертельной опасности для страны, 22 июня 1941 года, всю идеологию, всю государственную систему, построенные на идеях «мировой революции» и «пролетарского интернационализма», пришлось срочно заменять.
Со съездами партии и так все ясно, перерыв в тринадцать лет, но перестали собираться даже Пленумы ЦК — после майского 1941 года следующие состоялись в 1944-м и 1946-м годах, хотя раньше их проводили дважды в год. Вместо Политбюро власть осуществлял Государственный комитет обороны и так далее. И все это пришлось перестраивать на ходу, когда враг буквально ломился в ворота Москвы!
К той катастрофе привела выстроенная именно большевиками система, которая неуклонно и последовательно, изо дня в день, исключала любое инакомыслие, любую дискуссию, и систему эту породил не кто иной, как Ленин.
Три часа как одна минута. Наконец, Ленин вытащил из жилетного кармашка луковицу на цепочке:
— Очень интересные у вас мысли, товарищ Махно, с удовольствием поспорил бы еще, но заседание Совнаркома отменить не могу, уж извините.
Я сразу же встал, Ленин тут же вскочил и непоседливо метнулся к столу, который, в отличие от рабочего места Свердлова, был завален бумагами, газетами, обрывками телеграфной ленты и черт еще знает чем.
Порывшись в этом бардаке, он выхватил блокнот и снова поднял глаза на меня:
— Чем мы можем вам помочь?
— Если сиюминутно, то нужны хорошие документы, чтобы вернуться в Приазовье. Если с дальним прицелом, очень нужны патроны.
Он кивнул, черкнул в блокноте и потащил меня к выходу. В приемной работало трое секретарей — два мужчины и некрасивая длиннолицая тетка в кудряшках, к ней-то Ленин меня и подвел:
— Товарищ Киска…
Откуда я взял силы не выпучить глаза и не заржать, не знаю, но как-то удержался.
— … направьте товарища Махно к товарищу Аванесову с поручением от меня выправить ему и сопровождающим конспиративные документы.
И тут же чуть ли не прыжком повернулся ко мне:
— С документами и патронами нам потребуется день-два, вы сможете дождаться решения?
— Да.
— Отлично, тогда я предлагаю вам побывать гостем или наблюдателем на Съезде Советов, он начнется как раз через пару дней, согласны?
— Да.
— Товарищ Фотиева, еще поручение Аванесову — мандат гостя для товарища Махно.
— Все сделаем, Владимир Ильич.
Прощаясь, Ленин энергично пожал руку, подбодрил парой комплиментов и умчался. Он вообще произвел впечатление крайне делового, что называется «горящего» человека, но слишком взвинченного, не дающего себе ни минуты покоя. Может, он неврастеник? Забавно — что Свердлова, что Ленина я зачислил в нервные больные…
Когда Фотиева и Аванесов отпустили меня, снабдив еще одной кучей бумажек, я вышел на улицу и понял, что выдохся, хоть на меня и повеяло долгожданной прохладой — не иначе, гроза жахнет.
Пока дошел до Никольских ворот, поднялся ветер, закружил пыль, слегка разогнал духоту, а стоило выйти на Красную площадь, врезал ливень. Он разогнал всех с Моховой и Охотного Ряда, расчистил улицы и площади. В сером тумане, мокрый насквозь, я побежал не в «Националь», а направо, в «Гранд-Отель».
Гнала меня одна мысль: если Съезд Советов через пару дней, то восстание левых эсеров — через четыре.
  
Мятеж не должен кончится удачей
 
Июль 1918, Москва
— Шо, опять? — удивился моему появлению комендант «Гранд-Отеля». — Выгнали?
— Не, все в порядке, мы здесь недалеко, на Тверской, где пожар.
— Какой пожар? — еще больше оторопел Бурцев.
— Оговорился, где «Националь», нам комнату выписали на троих.
— Понятно, а сюда зачем? — подозрительный прищур тонко намекал, что лишних жильцов Бурцеву точно не надо. — Вещи-то вы забрали.
— Просьба есть, по старой дружбе, — я подошел ближе и взял товарища по каторге за пуговицу. — Очень надо поговорить со Спиридоновой, по нашим селянским делам в Приазовье. Можешь помочь?
— Так она либо в «Метрополе, » где приемная ВЦИК, либо здесь, в крестьянской секции.
— Нету ее в приемной, только что оттуда, — приврал я, — и здесь нету, сам знаешь, а дело важное. И срочное, кровь из носу надо до Съезда Советов успеть.
Я пока под ливнем бежал, вспомнил дату — советский фильм про левоэсеровский мятеж назывался «Шестое июля», вот она и есть, значит, времени у меня совсем в обрез.
— А в чем, собственно… — засомневался Бурцев, неодобрительно глядя, как с меня на пол натекает изрядная лужа.
— Извини, не могу сказать, там люди под оккупацией, сам понимаешь.
Бурцев дернул головой.
— Ты же из левых эсеров, наверняка знаешь, как это можно устроить, а?
— А вдруг ты в кого пальнешь? — наполовину в шутку, наполовину всерьез предположил Бурцев. — Ты же за терроризм на каторгу попал.
— Спиридонова тоже, так что мы на равных.
— Ладно, верю, — Бурцев поднял трубку телефона и крутанул ручку на боку. — Барышня! Барышня!
Связь работала так себе — кричал он все громче и громче, в какой-то момент мне показалось, что в переговорах с Трехсвятительским переулком можно обойтись и без телефона. Но все-таки Бурцев сумел договориться о моем визите, написал сопроводительную записку и объяснил, кого и где там спросить.
— Иди через Красную площадь, за Василием Блаженным сверни налево, на Варварку, дальше все время прямо…
Чуть не брякнул «Без тебя знаю», но вовремя придержал язык и выслушал до конца.
Забрал Лютого с Гашеком и отправились.
Улицы и переулки от будущей Славянской площади пошли в гору, а мы перли, не снижая темпа, до старинной белокаменной церкви на стыке четырех переулков.
— Стой, потржебна пауза, запыхался, — взмолился Гашек, остановился и упер руки в колени.
Ну стой так стой, мы с Лютым тоже не отказались перевести дух. Сидор, вполголоса костеря попов, рассматривал собор, утопавший в зелени деревьев за железной оградой, а я огляделся — два-три спешащих по своим делам прохожих, одна пролетка с импозантным извозчиком, да снизу-справа подходили еще двое, при виде которых у меня потянуло внизу живота. Не иначе, с Хитровки, она как раз в том направлении.
Высокий в картузе с лаковыми козырьком, пиджак поверх рубахи навыпуск, в отличных сапогах, походка нарочито расхлябанная… Второй пошире в плечах и постарше, одет разнородно — штаны у него точно дороже всего остального, как бы не грабежом добытые.
Не доходя до нас шагов десяти, высокий вдруг притормозил спутника рукой, наклонил голову набок, прищурился и уставился на меня, словно вспоминая, где раньше видел.
  
Мне тоже его лицо показалось знакомым, но рассматривать его в упор я не стал, а боковым зрением много не увидишь.
— Корынец? — высокий подошел поближе. — Мокрушник, из Бутырки? Два стрельщика, да?
— Розга! — ахнул я, признав незнакомца.