Приазовье (СИ)

Но с Черноморским флотом, как помнил, творилась невероятная чехарда — он то объявлял себя украинским, то удирал от немцев в Новороссийск, то часть кораблей топил там по приказу из Москвы, то возвращался, то на него лапу накладывали союзники… В итоге белые увели остатки в тунисскую Бизерту, где линкоры бесславно доржавели до разделки на металл.
Оставлять всю массу мореманов нельзя, ломать их через колено не получится, время для настоящей дисциплины еще не пришло, значит, надо думать, какую пользу извлечь. Не отдать корабли немцам и Раде? Неплохо, наверняка умений хватит увести в Новороссийск на один-два корабля больше, но этой вольнице особой веры нет… Разве что поставить во главе прорыва человека понадежнее, чем Полонский.
  
— Федос!
— Га?
— Собирай всех наших, кто на флоте служил, пойдешь на бронепоезде старшим.
— О це дило!
— А как же… — подскочил на стуле Белочуб.
— Спокойно, Паня! Евген, человек десять артиллеристов надо оставить, нам без них зарез.
— Двадцать, не меньше!
— Хорошо, Паня, не меньше десяти и не больше двадцати, если согласятся. Понятно?
— Зробимо, — кивнул Щусь.
— В Севастополе хрен пойми, что творится, в любом случае надо уводить корабли.
— Народу мало, — посетовал Евген.
— Что не сможете увести — топите.
— Та як же це?
— Вот так, Федос, чтобы немцы с гайдамаками в нас с наших же кораблей не стреляли. И вот еще, пошли к Крату, пошушукаться надо.
Поставив Лютого в коридоре у двери и плотно ее прикрыв, я потянул к себе обоих мореманов:
— Есть кто татуировки делать умеет?
— Ты що, Несторе, наколку захотив??? — чуть не заржал Щусь. — «Анархия маты порядку», да? Чи русалку з якорем?
— Да тише ты, оглашенный. Есть у меня одна мысль, но пока не скажу. Так что, умеет кто наколки делать?
Оба наморщили лбы и с грехом пополам припомнили троих.
— Их в распоряжение штаба, для особых поручений. Остальных, кроме артиллеристов, забирайте и рвите в Крым прямо сейчас, время дорого. Если не будете волынку тянуть, успеете проскочить, пока немцы гарнизонами не встали. И при возможности, разведайте остров Березань, у Очакова.
— А що там?
— По данным Голика, интендантские и артиллерийские склады 7-й армии.
— Багато… — мореманы стрельнули глазами друг на друга.
— Мародерством не увлекайтесь, снаряды там к пехотным орудиями. И форма не флотская. Так что разузнайте, что где, на будущее.
— Зробимо, Нестор.
Они умчались собирать флотскую команду на бронепоезд, а я вернулся в большую комнату Совета, носившую отпечаток поспешного и панического бегства: пыль коромыслом, посреди Татьяна упихивает документы Совета, штаба и Ревкома в ящики, два бойца ей помогают, снуют туда-сюда встревоженные товарищи и посыльные.
И дребезжит полевой телефон, специально протянутый сюда с телеграфа — чтоб не бегать с каждым сообщением.
Грядущая оккупация оставляла нам небогатый выбор — оставаться или уходить? Если уходить, то на север или на восток? На севере Троцкий, там нас быстренько раскассируют недобрыми методами вплоть до децимации. На востоке тоже не сахар, там Царицынская оборона, Сталин и черт знает кто еще.
Куда не плюнь, всюду клин — время горячее, выведут в чистое поле, поставят лицом к стенке и пустят пулю в лоб, чтоб навсегда запомнил.
Тем более что абсолютное большинство нашего «войска» никуда от родных сел не двинется. То есть в Царицыне или еще где мы появимся небольшим отрядом, что сразу поставит нас в подчиненное положение. А здесь, в Приазовье, я практически царь, бог и воинский начальник — за год наработан авторитет, создана относительно устойчивая структура, есть оружие и запасы.
Так или примерно так с поправкой на отсутствие послезнания рассуждали и остальные члены штаба, Совета и вообще наши командиры. Единогласно утвердили — остаемся и готовимся пускать немцу кровь. Но остаемся по-разному: например, Савва и вся наша «милиция» вывешивает украинские флаги. Большая часть просто возвращается по домам, поливать грядки машинным маслом. А вот основное боевое ядро, те, кто сильно засветился и кому никак не стоит попадаться на глаза немцам и гетманцам, которые вот-вот скинут Центральную Раду, уходят прятаться на дальние хутора и в лес. Чем дальше в лес, тем здоровее вылез, известное дело.
Ради этого Голик, Задов и набранные ими хлопцы занимались «профилактическими беседами», как это назовут впоследствии: ходили по селянам, кого мы подозревали в симпатиях к самостийникам или, того хуже, к немцам. И без шума и пыли объясняли политику Приазовской республики: мы тут все местные, друг друга знаем с детства и кто чем дышит — тоже. Вон, Софрон Глух против общества выступил, и где теперь Глух, и где его хозяйство? Дымом по ветру ушло. Поэтому лучше жить всем в мире, а то мало ли дураков со спичками бегает.
Удравшие с началом «черного передела» помещики остались неохваченными, но тут уж ничего не поделаешь. Да, наверняка придется эвакуировать коммуны из усадеб, поскольку немцы начнут старые порядки насаждать. Ничего, главное, мы обошлись без раскулачивания колонистов, теперь у них с нами нормальные взаимовыгодные отношения. В Зильбертале, например, мы два орудия спрятали, герр Шенбахер обещал при необходимости задекларировать их как принадлежащие тамошнему «отряду самообороны».
Коли найдут, то заберут их наверняка, но хоть какая-то надежда есть. Мы же за год столько всего нахомячили, что теперь мучаемся — с собой не унести, прятать сложно, оставлять жалко до сердечной боли. Ладно там винтовки да форму — раскидал по людям, вроде и нет ничего. А двести «люйсов» куда девать? Это ведь только кажется, что на большом подворье куча мест для ухоронок. Спрятанное желательно время от времени вынимать и смазывать — значит, на два метра в землю не закопать. Чтобы случайно не нашли — значит, чердаки да сеновалы, где постоянно возятся ребятишки, отпадают. Чтобы не нашли не случайно — значит, не годятся все привычные места. В любом сельском доме бумаги и документы хранят за иконами, деньги и ценности — в тряпице за стрехой. Вот и остается на деле хороших тайников раз, два и обчелся.
Да еще человеческий фактор — сегодня боец с нами, а завтра у него в голове перемкнет, и он пойдет за гетманцев, добровольцев, красных, петлюровцев, да хоть за черта лысого, выбор-то богатый. И это если от всех ужасов гражданской войны попросту не съедет с катушек, как Сашко Каменюка.
Оглядел с тоской помещение Совета — привык за год. Вот лавка, на которой сколько раз ночевал, вот стол за которым собиралась Гуляй-Польская группа анархистов, Ревком и Совет, как ни назови. Имущества уйма за год наросла, от обычных перьевых ручек до полевого телефона. Татьяна все по уму обустроила, шкафы-папки, нормальная канцелярия. Тоже суетится, разбирает наши бумаги, часть уже во дворе жгут.
Только учетные записи Крат не костер отдавать не пожелал, вцепился — не оторвать. Тоже пришлось время тратить, которого на другие дела не хватает.
— Филипп, ты понимаешь, что случится, если они хоть частью попадут во вражеские руки?
— А как нам потом без картотеки войско восстанавливать?
— Да как начинали, так и придется. Жги давай, не трать время попусту.
Все равно упирался, сдался только после обвинений в бюрократизме.
А когда я всю мелочевку разгреб и собрался, наконец, заняться своими делами, на крыльце затопали, сбивая грязь с обуви, стукнула дверь, и в общий гам вписались Лев Голик на пару со Львом Задовым, а следом за ними Дундич.
Этому хоть кол на голове теши — «австрийцы идут, валить надо» — пофиг. Ни черта не боялся, только посмеивался: «Я серб, всима речи да сам из Белграда». Отличить серба из Королевства от серба из Хорватии или Боснии проблематично, тут он прав, но это только до появления хотя бы одного человека, знавшего его в лицо. А там иди, доказывай, из Белграда ты или из Сплита, вздернут и не поморщатся.
  
— Само тебя чекаем, — звякнул он шпорами, — коньички эскадрон спреман… э-э-э… готов на посмотр.