Приазовье (СИ)
Батько. Приазовье
Ховайся в жито!
Апрель 1918, Гуляй-Поле
Давно замечено: дела обычно идут косяком, и чем важнее и срочнее главное дело, тем больше на тебя валится мелких, отвлекающих. И никакой тайм-менеджмент, никакие курсы по эффективному разделению задач или вычленение приоритетных действий никак этот принцип не отменяют. Если аврал — значит, вскоре он усилится, а если ты к этому не готов, то все вообще полетит в тартарары.
Мы только что вернулись с позиции под Федоровкой, где более-менее удачно отбились от шедшего мимо отряда Дроздовского. Во всяком случае, ущерба им нанесли больше, чем поимели сами.
Но следом за Дроздовским шел первый австрийский отряд.
То есть до появления немцев и окончательного нашего перехода в подполье оставались один-два дня. Мы готовились к этому и раньше, но, как обычно, многое откладывали на последний момент. И тут как началось…
Где больше года носило Сашко Каменюку, никто не знал — как случилась в Питере революция, так больше весточек не присылал. Жена его месяца два погоревала, а потом взяла приймака из сербов и к весне ходила на сносях, а тут и Сашко объявился.
Важный, при шашке и револьвере, в ладном пальто поверх офицерского кителя, только без погон. Сапоги новые, на заказ шитые, с калошами — прямо с подводы в в грязюку на Базарной! И даже кожаный саквояж вместо заплечного мешка — ну точно барин! Соседи прилипли к окнам, кое-кто вышел на улицу, посмотреть, что дальше будет, а самый сообразительный послал хлопчика на завод Кернера, где работал серб-приймак.
Сашко проследовал в дом, после чего немедленно подтвердился скандал — сначала взревел Каменюка, следом завизжала жена, упало тяжелое, заголосили старшие дети, с дребезгом и лязгом покатилось жестяное ведро, не иначе от пинка сапогом…
Когда Сашко, намотав на руку волосы жены, бегом протащил ее из дому, выволок во двор и шваркнул головой об дерево, подоспел серб.
— Хей, ты си чоловик! Что радишь? Са бабой бориш се? — закричал он, мешая русские, сербские и украинские слова.
Сашко обернулся и бросил жену, она бессильно сползла по стволу и завалилась на бок.
— А-а-а, ссука! — оскалился Каменюка и потащил шашку из ножен.
Давя друг друга, собравшиеся у плетня соседи шарахнулись.
— Убивают! — заголосили бабы.
Вот на эти крики мы с Саввой и кинулись из Совета, даже не закончив подводить итоги вылазки под Мелитополь. Но опоздали — серб при виде шашки метнулся в калитку, но Сашко в два прыжка его догнал и рубанул сзади, развалив наполы. Зеваки дернули врассыпную.
— Ану, кинь шаблю! Не балуй! — еще на подходе крикнул брат.
— Мое дело! — прохрипел Сашко, сжимая в чуть подрагивающей руке шашку.
По улице за нами бежали, дробоча сапогами и ботинками бойцы еврейской роты, дежуривший по Гуляй-Полю.
Каменюка, стоя над зарубленным, поднял на них красные глаза:
— А-а-а, жиды!
— Брось шашку! — повторил я.
Сашко, поднимая клинок, шагнул нам навстречу.
— Кинь! — Савва поднял пистолет и направил его в лоб Сашко.
— Да пошли вы, иуды! — он замахнулся.
Ба-бах! — грохнуло у меня за спиной, вместо глаза у Сашко вспухло кровавое месиво, он покачнулся, сделал шаг и упал.
Щегольская фуражка укатилась в канаву.
— Лютый, мать твою, куда поперед батька лезешь? — выплеснул я адреналин на своего вечного спутника. — Его повязать да судить…
— Нехрен таких судить, — мрачно перебил меня один из вернувшихся соседей. — Жинка-то кончилась…
— А ребенок? — только и выговорил я.
— Выкидыш, — немолодая баба прикрыла рот уголком платка.
Вызванный доктор Лось подтвердил четыре смерти. Следом незнамо откуда появился долговязый настоятель Крестовоздвиженской церкви и, недобро поглядывая в нашу сторону, принялся распоряжаться подготовкой к похоронам.
— И чому вин взбисывся? — протянул Лютый, запихивая в барабан новый патрон вместо отстрелянного. — Ну байстрюк, подумаеш, велыка справа, може Сашко й сам байстрюк.
— Зовсим люди з глузду зьихалы, — печально резюмировал Савва. — Щойно, видразу за зброю хапаються. Вже четвертый схожый выпадок у волости. Все вийна, будь вона неладна, що буде дали, и подуматы страшно.
Подвывали набежавшие бабы-плакальщицы, а мы вернулись в Совет, где ждали срочные дела и мелкие делишки. Едва-едва очухались от внезапного смертоубийства, как ввалился Евген Полонский в сопровождении полноватого матроса с кошачьей рожей.
— Батальон в порядке? Раненые, убитые, имущество? — немедленно насел на него Крат, но Евген отстранил его рукой и прошел прямо к моему столу:
— Дай бронепоезд!
— Чего вдруг? — опешил я.
Он дернул шеей, помедлил, а потом выпалил:
— Сдаю батальон.
— Вот это новости, — потянул себя за ус Вдовиченко.
— Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою. Чего это тебя в командиры бронепоезда потянуло?
— Мы порешили, в Крым пробиваться будем.
Крат, я и Вдовиченко переглянулись — с одной стороны, при немецкой оккупации бронепоезд, даже такой условный, как наш, девать некуда. Это же не броневики, с которых поснимали и попрятали все ценное, а сами корпуса раскидали валяться по трем гуляй-польским заводам. А с другой, мы предполагали наш квазибронепоезд отправить на восток, вывезти раненых, а дальше как решит команда — может, отойдут с большевиками к Царицыну или зарубятся с казаками у Луганска, по обстановке.
— Так, Евген, давай подробнее. Кто такие «мы»?
— Все наши, на митинге проголосовали, — влез котообразный. — Идти к братишкам, в Севастополь.
— Вечно у вас, у флотских, бардак! — брякнул я в сердцах, и эти слова услышал как раз зашедший Щусь.
— Чого це бардак? В нас порядок!
— Да вот, Федос, моряки порешили в Крым прорываться.
— Ну то им пры нимцях тут не сховатыся, воны ж чужынци, кожного за версту выдно, — сдвинул папаху на глаза Щусь и поскреб в потылице.
Тут-то он прав — морячки в наших краях фигуры инородные, выделяются, ладно бы десяток-другой, их можно по дальним селам раскидать, за своих выдать, но флотских к нам набежало аж три сотни! Столько не спрятать, им точно валить надо. А еще на восток быстренько подрывались Гашек, а также осевшие в наших краях австро-венгерские пленные, от чехов до хорватов. Если к румынам на луганских заводах или к сербам, воевавшим на стороне Антанты, будущие оккупанты претензий не имели, то с подданными двуединой монархии все обстояло гораздо хуже. Согласившись вступить в добровольческие части они де-факто перешли на сторону противника, а за такое военная юстиция любой страны без лишних разговоров могла наладить на виселицу, как де-юре изменников.
Но мы-то рассчитывали моряков отправить охраной при санитарном эшелоне.
— Ну предположим, а что, в Севастополе спрячетесь? Немец ведь и туда дойдет!
— Там корабли! — горячо возразил Полонский.
— У море пидемо, до Новоросийська! — поддержал его Щусь.
— Артиллеристов не отдам! — внезапно очнулся Паня Булочуб.
— Та яки гарматы пид нимцямы? — хохотнул Федос.
Полонский тоже улыбнулся:
— Действительно, Пантелей, зачем?
— Не отдам! — упрямо набычился Паня. — Немец уйдет, откуда орудийную прислугу брать? Пусть учат втихую!
— Ха! Не виддасть вин! А ось выкусы! — Щусь свернул немаленький кукиш и сунул под нос Белочубу.
Пришлось со всей дури хлопнуть ладонью по столу, выбив пыль из папок:
— А ну прекратите!
Спорщики разошлись по разные стороны.
— Садитесь, думать будем.
Отпускать матросов очень не хотелось — бойцы упорные, умелые, хоть и своевольные. Символ революции, туды их в качель. Но чего не отнять — на флот брали в среднем более образованных, чем в серую пехоту. Машинисты, гальванеры, сигнальщики и куча других полезных специальностей, от коков до черт знает кого, даже до татуировщиков!
А это, кстати, мысль…