Фармазон (СИ)

Я вытащил два тульских ружья. Дополнительный аргумент.
— Держите, Вася, и ты, Спица.
Парни приняли оружие.
— Расклад такой. — Мой голос звучал ровно, рублеными фразами ложась в тишину сарая. — Завтра будем сбывать меха. Покупатель выбрал место, он чувствует себя хозяином. Мы играем на его поле, но по нашим правилам.
Я сделал паузу, обводя взглядом хмурые лица.
— Переть товар через весь город мы не будем. Сдохнем от усталости. Делаем так: утром я нанимаю ломового извозчика. Гружу на телегу и еду с ним до Екатерингофки. Кот, ты со мной.
  
— А мы? — нахмурился Спица.
— Вы берете пустые волокуши и налегке топаете туда же, спуск там недалеко от Нарвской заставы, обрыв и тропинка есть. Ждете меня у спуска на лед. Перегружаем товар, отпускаем извозчика и дальше уже прем по реке сами.
Я обвел взглядом хмурые лица стаи.
— Как почти дойдем, разделяемся. Я, Кот и Упырь тащим товар к Спиросу. Светим лицами, ведем торг. Васян, Шмыга и Спица, вы отходите в сторону заранее. Пробираетесь задворками, занимаете позицию и прячетесь. Глаз с нас не спускать.
— А если они нахрапом попрут? — хрипло спросил Васян, поглаживая приклад ружья.
— Если Грек отдаст деньги — лежите тихо. Вмешиваетесь только по моему свисту или если сами увидите, что дело свернуло не туда. Начинаете пальбу. Нам нужна суматоха, чтобы вырваться. Завалить всех задачи нет. Усвоили?
Кот судорожно выдохнул облачко пара.
— Поняли, Сеня.
— Сейчас спать, пару часов хоть покемарим.
На остаток ночи все забылись чутким сном. Я проснулся первым и подкинул пару полешек в печку, глянул на часы.
— Время, — захлопнул крышку карманных часов и спрятал их в карман. — Вставай, народ!
Когда парни протерли глаза, я повторил — чтобы точно дошло:
— Васян, Упырь, Шмыга, Спица. Берете волокуши и рвете к Екатерингофке. Ждете нас внизу, на самом льду у спуска, недалеко от кордона, чтобы мы вас точно нашли. Но и глаза не мозольте.
Пацаны тяжело с недосыпа покивали, поднимаясь с пола. И потянулись на улицу, во двор за санками. Мы же с Котом сразу направились в проулок и быстрым шагом выдвинулись в сторону стоянок ломовых извозчиков.
На углу, у закрытой чайной, обнаружилась широкая грузовая телега. Возница, укутанный в безразмерный тулуп, дремал прямо на козлах, уткнувшись носом в воротник. Лошадь меланхолично жевала сено из торбы.
Я подошел вплотную и потряс мужика за плечо.
— Телега нужна. Прямо сейчас. Плачу рубль серебром.
Извозчик встрепенулся, сонно заморгал, но при слове «рубль» его лицо мгновенно приобрело осмысленное выражение. За такие деньги можно было арендовать его вместе с лошадью на весь день.
— Куда ехать, барин? — сипло спросил он, подбирая вожжи.
— На Охту, на бережок, за складами — я покажу. А оттуда к Нарвской заставе. Гони.
К старой посудине Митрича мы подъехали в плотных предрассветных сумерках. Оставив телегу на дороге, мы с Котом спустились к вмерзшему остову, туда, где стояли бочки.
— Вытряхиваем, — скомандовал я, выбивая примерзшую крышку с первой бочки.
Работа закипела в жесточайшем темпе. Мы выхватывали из бочек мешки.
Спустя пятнадцать минут вытащили все. Волочь их по склону наверх оказалось тем еще испытанием. Мышцы спины зашлись тупой болью, сапоги скользили по наледи.
Извозчик подозрительно покосился на тяжелые кули, от которых отчетливо тянуло аптечной карболкой, но промолчал. Серебряный рубль служил отличным кляпом.
Поездка через просыпающийся Петербург вымотала нервы похлеще самой работы. Телега громыхала по мерзлым булыжникам мостовых. Мы миновали Обводный канал, провожая напряженными взглядами редкие патрули городовых.
Условленный спуск к Екатерингофке оказался глухим откосом. Дальше вела дорога прямо к заставе.
— Тпру-у, — извозчик натянул вожжи.
Я спрыгнул на снег, и мы с Котом быстро скинули мешки прямо на дорогу.
— Бывай, отец.
Телега, скрипя несмазанными осями, развернулась и скрылась за поворотом. Как только звук копыт растаял вдали, я подошел к краю обрыва. Внизу на фоне льда небольшой речушки чернели знакомые силуэты и две вытянутые коробки саней-волокуш.
— Вася! Принимай! — негромко крикнул я вниз.
Мы с Котом подхватили первый мешок, раскачали его и швырнули по крутому снежному склону. Холстина с шуршанием заскользила по насту и мягко воткнулась в сугроб у самых ног здоровяка. Следом полетел второй, третий и остальные.
Спустившись следом, мы быстро раскидали груз по санкам. Я подхватил пешню, сжал тяжелый черенок.
— Впрягаемся, — выдохнул я, глядя на дымящие вдали фабричные трубы. — Идем след в след. Ни шагу в сторону.
Спуск на лед прошел гладко. В верховьях Екатерингофка промерзла на совесть, укрывшись плотным снежным панцирем. Мы спустились в русло и двинулись вперед, стараясь держаться в густой тени высоких берегов, вмерзших в лед старых барж и снежного подлеска.
Сначала тащили легко. Цинковые полозья шуршали по насту. Но зима брала свое. Ветер намел на русло сугробы, местами снег доходил до колена, и волокуши безнадежно вязли. Впрягались по очереди. Сначала Васян пер груз, как ломовой конь, затем лямку перехватывал Кот, следом пыхтел Упырь. Остальные толкали сани сзади, упираясь сапогами в скользкую корку. Мороз выжимал легкие, пот заливал глаза, мгновенно остывая на ветру. Мы шли молча, экономя дыхание.
Чем ближе подходили к Тентелевке, тем сильнее менялась река.
Шаг. Жесткий удар железом. Звонкий отскок — идем дальше. Снова удар. Металл с чавканьем пробил рыхлую кашу, и в лунке тотчас запузырилась бурая пена.
— Левее бери! — бросил я через плечо, обходя дымящуюся лужу с бурой пеной. — Тут подмыто!
Тентелевка полностью оправдывала слова Митрича. Настоящая промышленная клоака. Берега терялись за частоколом закопченных труб и кирпичных заборов. Из труб прямо на лед хлестал зловонный кипяток.
Мы уже почти пришли, когда из-под низкого бревенчатого мостка вынырнули тени.
Пять человек. В прожженных искрами ватниках и драных картузах. Местная фабричная пацанва. Лица серые, изможденные. В руках — дубины, железные прутья, у кого-то тускло блеснул кухонный нож. Шакалы, вышедшие на промысел.
Они веером перекрыли узкое русло.
— Тпру-у. — Я поднял руку.
Васян остановился, с хрипом заглатывая стылый воздух. Скинул веревочную лямку с плеча.
Вперед выступил вожак — коренастый парень с изуродованной шрамом губой. Он поиграл тяжелой деревянной киянкой, оценивающе скользя взглядом по нашим груженым волокушам. Добыча казалась ему легкой.
— Шли бы вы отсюда, — сплюнув сквозь зубы бурую слюну, протянул местный. — Оставляйте саночки и чешите обратно. Тут наша вода.
Я не сдвинулся с места. Перехватил древко пешни и посмотрел ему прямо в переносицу. Спокойно. Как на пустое место.
Сзади не раздалось ни звука, но пространство неуловимо изменилось. Васян молча поднял с саней ружье. Его лицо не выражало ничего, кроме глухой скуки. Упырь сделал полшага в сторону, выходя из-за спины Васи, и его длинные пальцы привычно легли на рукоять револьвера в кармане. Кот просто скривил губы в издевательской усмешке.
Вожак был голодным, но не идиотом. Он посмотрел на габариты Васяна и ружье на его плече, перевел взгляд на наши спрятанные в карманах руки и наткнулся на мои пустые глаза.
— Дорогу уступи, — процедил я. — Пока ноги целы.
Тишина длилась несколько секунд. Только шипела химическая пена в соседней полынье.
Вожак еще раз сплюнул. На этот раз — себе под ноги. Коротко дернул подбородком.
Толпа фабричных нехотя расступилась, освобождая узкий проход по крепкому льду. Никто не проронил ни слова.
  
— Пошел, Вася, — бросил я, не оборачиваясь.
Лязгнул цинк. Волокуши тронулись с места. Мы прошли сквозь строй местных, спиной чувствуя их тяжелые взгляды, но ни один так и не рискнул поднять палку.
Спустя несколько минут мы вытащили волокуши с реки на пологий берег. Тентелевка встретила нас ударом под дых. Воздух здесь имел плотность и вкус: на языке оседала едкая горечь жженого угля, а ноздри обжигал тошнотворный смрад варящегося животного сала и едкой щелочи. Черный дым из десятков кирпичных труб прижимал серое утреннее небо к самой земле. Снег под ногами давно потерял белизну, превратившись в грязную, покрытую слоем сажи корку. Настоящий индустриальный ад.