Фармазон (СИ)

— Ума набираться будем, — отрезал я, прибавляя шаг. — Он всю жизнь левый товар таскал, с тем же Греком дела вел. Он точно знает как можно. Сами мы эту загадку быстро не решим. Бегом!
Мы сорвались с места, прорезая снежную пелену. Время снова играло против нас.
На ближайшем перекрестке я выцепил взглядом припозднившегося ваньку-извозчика, дремавшего на козлах. Запрыгнув в жесткие сани и втащив за собой Кота, швырнул на колени закутанному в тулуп мужику двугривенный.
  
— На Охту. Гони, отец.
Полозья со скрипом разрезали снежный накат. Ледяной ветер бил в лицо, высекая слезы, но я игнорировал холод. В голове крутились варианты один хуже другого. Если он не даст нам безопасный коридор, вся комбинация с мехами рухнет. И я буду иметь перед греком бледный вид. Не справился, не смог. Да, он меня этим подставил, но я согласился, что привезу.
Мы спрыгнули на охтинском берегу, когда вечер окончательно вступил в права. Баржа Митрича вынырнула из мрака — перед нами предстал наполовину затонувший, вмерзший в лед мертвый остов.
Васян не подвел. Здоровяк уже перекатил бочки из трюма, загнав их в глубокую тень под нависший, просмоленный борт посудины. Едкая вонь карболки и навоза шибала в нос даже на морозе.
Сам Митрич обнаружился здесь же. Старик сидел на перевернутом ящике, наглухо запахнувшись в безразмерный тулуп, и механически тянул самокрутку. Тлеющий огонек на секунду выхватил из темноты его изрезанное морщинами лицо.
— Принесло вас на ночь глядя, — просипел он, выпуская струю серого дыма. Удивляться он не стал. — Зачастил ты.
Я без лишних прелюдий вывалил расклад. Утренняя стрелка со Спиросом в Тентелеевке, сроки, проблема с кордоном. Митрич слушал молча, лишь кустистые брови сходились все плотнее. Под конец он жестко впечатал окурок в лед.
— Кот твой дело говорит, — скрипуче произнес старик.
Пацан моментально подобрался и победно зыркнул на меня: « А я что говорил⁈»
Я мысленно отметил: пацан растет, думает.
— На телеге вас там примут тепленькими, — продолжил Митрич, не обращая внимания на гордость малолетнего урки. — Перед праздниками акцизные звереют. Вынюхивают водку. У них теперь новая мода: любой мужицкий воз на заставе длинными железными щупами протыкать. Ткнут в твое дерьмо — и либо соболей на свет вытащат, либо железом шубы так искромсают, что им красная цена станет копейка.
— И какие варианты?
Старик вскинул голову. Его глаза, спрятанные в глубоких впадинах, цепко прошлись по моей фигуре.
— Навигацию закрыли, — задумчиво протянул он, почесывая небритый подбородок рукавицей. — Катера речной полиции на берег вытащили. Вода от легавых свободна. Можно попробовать вдоль берега по льду. Но если удумаешь соваться на Неву — прямо сейчас заказывай панихиду. Течение бешеное, лед рваный. Ухнете под корку в один удар сердца.
— Хм, — задумался я над идеей Митрича. — А если в обход?
— Только по Екатерингофке. — Митрич начертил узловатым пальцем извилистую линию на припорошенной снегом доске баржи. — Речка мелкая, крученая. Аккурат огибает заставы и упирается прямо в Тентелевку, где заводы-то.
Я кивнул, фиксируя маршрут в уме.
— Добро. Пойдем по ней.
Но Митрич радоваться не спешил. Лицо старика окаменело. Он тяжело поднялся с ящика, шагнул вплотную и ухватил меня за борт пальто.
— Ты не понял, парень. Тентелевка — это ад.
Он ткнул кривым пальцем в сторону юго-запада.
— Там фабрики и мыловарни стоят сплошняком. И всю свою дрянь: щелочь, кислоты, кипяток отработанный — они сливают прямо в реку. Лед там подмыт снизу. Понимаешь? — Старик тряхнул меня за лацкан. — Сверху он кажется надежным монолитом. Ровный, белым снежком укрыт. А наступишь — и рухнешь в жижу. Там берегов не найти, сплошная клоака.
Воображение услужливо подкинуло картинку: треск наста, плеск — и все. Кот судорожно сглотнул, отступая на шаг.
Митрич разжал пальцы. Пошарил в кромешной тени под перекошенным бортом и вытащил пешню — массивный граненый лом на толстом деревянном черенке. Металлическое жало тускло блеснуло в свете далекого уличного фонаря.
Старик ткнул инструментом мне в грудь. Я перехватил древко. Солидный вес немедленно оттянул плечи.
— Идти только гуськом, — жестко, рубя слова, припечатал Митрич. — Строго след в след. И каждый метр перед собой простукивать этой железкой. Услышишь глухой звук или вода на лед пойдет — сразу назад. Права на ошибку нет.
Я плотнее сжал древко пешни. Ставки взлетели до небес, но заднюю включать было поздно.
— Усвоил. Спасибо.
До приюта мы добрались уже ночью. Стылый ветер выстудил кости, превратив пальто в ледяной панцирь, но внутри меня уже скрутилась тугая, горячая пружина.
Поднявшись по шаткой лестнице, я распахнул люк на чердак.
После уличной метели в лицо ударила плотная волна сухого, спертого жара. Пузатая печка гудела, раскалившись почти до вишневого свечения. Вокруг нее, разморившись от тепла, сидел народ. Пахло сохнущими портянками, древесным дымом.
Васян меланхолично ковырял ножом подошву сапога. Шмыга с Бяшкой от откровенной скуки донимали Яську. Упырь молчаливой тенью сидел в своем углу и флегматично наблюдал за этой возней.
— Шабаш, — жестко бросил я, переступая порог.
Возню как ножом отрезало. По моему лицу народ безошибочно прочитал: запахло жареным.
— Кот, дуй вниз. Буди Ипатыча. — Я начал раздавать команды, на ходу растирая окоченевшие руки. — Пусть старый хоть с того света возвращается, но через пять минут чтобы стоял в дровяном сарае с пилой и рубанком. Вы подрывайтесь. Нам нужны доски, самые длинные, что найдете. Марш во двор!
Парни без лишних вопросов похватали куртки и ссыпались вниз по лестнице. Я же развернулся и направился в подвал.
Там, вдали от чужих глаз, был свой мир. Воздух отдавал кислятиной, медным купоросом и химией какой-то. В тусклом свете керосиновой лампы над деревянными чанами суетился Костя. Студент, натянув поверх рубахи клеенчатый фартук, сосредоточенно помешивал стеклянной палочкой мутную жижу в гальванической ванне. Подготовка к производству фальшивого серебра шла полным ходом.
Услышав шаги, химик вздрогнул и рефлекторно поправил сползшие на нос очки.
— Арсений?..
— Мне нужен цинк. Весь листовой, что у тебя есть.
Костя поперхнулся воздухом.
— Помилуй! Какой цинк⁈ — Студент заслонил собой стол с инструментами, словно наседка. — Я уже нарезал половину для анодов! Процесс запущен, реактивы разведены. Если я сейчас остановлю ванну, цианид пойдет в осадок, мы потеряем…
— Но не весь же? Я потом еще принесу, — жестко оборвал я, отодвигая химика плечом.
На столе лежали обрезки тонкого кровельного цинка. Не дожидаясь разрешения, я сгреб тускло блестящие металлические полосы в охапку.
— Работай с тем, что осталось.
В дровяном сарае уже собрался народ. Заспанный Ипатыч, кутаясь в драный тулуп, недовольно ковырял в зубах щепкой, но, увидев мой взгляд и цинк, сразу взялся за инструмент.
— Слушай сюда, старый. — Я бросил листы на земляной пол. — Нужны две волокуши. Длинные, как гробы, но узкие — ровно в локоть шириной, не больше. Чтобы шли по льду строго след в след за мной.
— Дак это… узко же, перевернутся, — прохрипел Ипатыч, примериваясь к доске.
— Не перевернутся. Главное — полозья. Набивай на них этот цинк и загибай края наверх. На металле мы эти сани по любой каше и снегу протащим. Понял?
Ипатыч почесал заросший щетиной подбородок, прикинул размер на глаз и молча взялся за пилу. Визг зубьев по дереву разорвал ночную тишину. И закипела работа.
Спустя два часа перед нами лежали две узкие, похожие на гробы без крышек конструкции. Я протянул Васяну гвозди и молоток. Он тут же начал загибать обрезки и приколачивать их к полозьям.
  
Когда с транспортом было покончено, я поблагодарил Ипатыча и отправил спать, а мы потянулись на чердак, где тут же полез в один из углов со схроном оружия.
Грек назначил встречу на окраине не просто так. Он перестраховывался, но и шанс того, что барыга решит забрать элитную пушнину бесплатно, пустив нас в расход, был критически высок.