Фармазон (СИ)

Изнутри тут же донеслись глухие удары — но опоздали. Дубовые доски вздрогнули под весом купеческого гнева, послышался приглушенный рев запертого Афанасия:
— Откройте! Убью! Всех в каторгу закатаю! По миру пущу!
— Поори мне еще, сиротка, — ухмыльнулся я под маской. — Полезно для голосовых связок.
Мы сорвались с места, растворяясь в белесой круговерти. Мари сейчас на всех парах летит к деду, уверенная, что спаслась чудом во время бандитского налета.
  
Полиция? Полиция с ног собьется, разыскивая по притонам дерзких налетчиков, обчистивших туза из гильдии. Никто и никогда не свяжет этот разбой с тихим ювелиром из подвала.
Мы не просто спасли девчонку, но и получили бесценного должника и неплохой бонус на развитие нашего бизнеса.
Дверь мастерской жалобно звякнула колокольчиком, впуская нас в промерзший полуподвал. Внутри ничего не изменилось: сорванная занавеска все так же валялась на полу, а на верстаке среди драгоценных штихелей сиротливо белела брошенная табакерка.
Старик плакал и обнимал внучку, гладя ее по волосам.
Мы с парнями остались у порога.
— Арсений… — Паланто поднял на меня глаза, в которых плескалось почти религиозное обожание. — Я… я в долгу… Век не забуду! Руки готов целовать!
— Оставьте, Иван Ермолаевич. — Я поморщился, аккуратно прикрывая дверь. — Главное — девчонка цела. Рассказывай, Мари, что там случилось? Мы к трактиру подоспели, когда оттуда уже народ врассыпную кинулся. Говорят, налет?
Мари отстранилась от деда, вытирая кулачками запекшиеся слезы. Ее мелко потряхивало, а голос срывался на свистящий шепот.
— Там… там ад был, дедушка! — зачастила она, испуганно озираясь. — Купец этот, Афанасий, он заставлял нас… а потом двери как лопнут! И ворвались они…
Она запнулась, ее глаза расширились от свежего воспоминания.
— Страшные такие! Огромные! Плечи — во-от такие, в двери еле пролезли! Душегубы настоящие! Лица платками замотаны, одни глаза горят, как у бесов из преисподней! Один как закричит, как выстрелит! Барину бутылку в пыль разнес, а охраннику — он такой здоровый был, с медведя — ногу прострелил насквозь! Кровь фонтаном, дым, вонь…
Кот за моей спиной кашлянул в кулак, пряча ухмылку. Я же сохранил на лице маску глубокой, искренней озабоченности.
— Здоровенные, говоришь? — Я сочувственно покачал головой и тяжело вздохнул. — Совсем распоясалась босота. Средь бела дня людей крадут, в кабаках стреляют… Куда только полиция смотрит? Вот ведь времена настали — честному человеку по улице не пройти, чтобы на подобных не наткнуться.
— Да-да! — Мари закивала так рьяно, что чуть не свалилась. — Они грабить пришли, а нас выгнали… Я бежала так, что ног не чуяла!
Я переглянулся со Спицей. Тот стоял, опустив голову, и старательно изучал носки своих сапог.
Вечер определенно удался.
Я дождался, пока первый приступ дедовских рыданий утихнет, а Мари, всхлипнув в последний раз, уткнется носом в несвежий платок. Сентиментальность — штука хорошая для романов в мягкой обложке, но у нас тут суровая проза жизни, а время, как известно, имеет свойство утекать сквозь пальцы быстрее, чем ворованный спирт.
— Ладно, Иван Ермолаевич, сопли в сторону. — Я подошел к верстаку, бесцеремонно отодвинув в сторону коробку с мелкими жемчужинами. — Раз уж все дома и почти здоровы, перейдем к делам нашим скорбным.
Старик вздрогнул, вытер глаза рукавом и попытался придать лицу выражение профессиональной готовности. Получалось пока скверно, но он старался.
Не оборачиваясь, шикнул на внучку, и та, ни слова не говоря, исчезла за неприметной дверцей, оставляя нас одних.
Я залез во внутренний карман пальто и выложил на сукно массивные золотые часы. Павел Буре.
— Смотри сюда, — ткнул я пальцем в крышку. — Крышку нужно перелицевать так, чтобы родная мама-мастерская не узнала, как мы и говорили. Главное — чтобы вещь умерла и родилась заново.
Паланто осторожно, словно священный грааль, взял часы дрожащими руками. Профессиональный инстинкт сработал быстрее рассудка: он тут же вставил в глаз лупу и приник к механизму.
— Сделаю, Арсений, — выдохнул он, и голос его обрел неожиданную твердость. — Все сделаю. По высшему разряду. Я заново перелью… Это будет шедевр, клянусь! В знак благодарности… за Мари… с вас ни копейки не возьму.
Я криво усмехнулся. Благодарность — валюта скоропортящаяся, но в данном случае — вполне надежная.
— Сочтемся потом, Иван Ермолаевич. Сейчас не об этом думайте. Отдыхайте, Мари чаем напоите, ставни задрайте поплотнее. И забудьте, что мы сегодня заходили.
Я кивнул пацанам. Кот и Спица, все это время подпиравшие стены мастерской, мгновенно отлипли от углов.
— Идем, — бросил я.
Мы вышли из подвала. Снаружи Петербург уже окончательно засыпало снегом, превратив город в белое, безмолвное марево. Ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы, словно пытаясь извести запах кабацкого дыма и меда.
— Сень. — Кот поравнялся со мной, застегивая воротник. — А лихо мы этого борова на кошелек развели.
— Это только начало, — ответил я, ускоряя шаг. — Погнали. У нас дело как никак еще.
Вечер дожевывал остатки света, выплевывая на улицы Петербурга густую, липкую темноту. Мы месили ногами подмерзающую кашу из снега и конского навоза, обходя район по заранее намеченному списку. Сквозь пальто бедро жгла лежащая в кармане пачка писем. Мы не просили милостыню, а предлагали коммерсантам купить абонемент на спокойный сон.
Когда почти все были разнесены, я остановился у последнего адреса. У двухэтажного особняка, чей фасад так и сочился самодовольным благополучием. Золоченая вывеска «Меховой салон Сибирский Медведь» вызывающе блестела в свете ближайшего фонаря.
— Сень, этому оставляем? — донеслось от Спицы.
Я прищурился, рассматривая витрины, забранные на ночь мощными щитами. В памяти всплыла физиономия Спироса. Грек — этот жадный потомок эллинов — говорил, что за хорошую пушнину готов платить не торгуясь. А пушнина здесь была высшего сорта: соболя, куница, чернобурка. Чистое золото, только в ворсе.
— Нет. — Я коротко качнул головой. — Этому не будем.
— Пожалел, что ли? — Кот удивленно вскинул брови, поправляя воротник.
— Слишком жирный кусок. — Я криво ухмыльнулся. — Выставим лавку под ноль, когда время придет.
Парни переглянулись. В их глазах вспыхнул тот самый азарт, который превращает обычную уличную шпану в профессиональных хищников.
Мы не спеша двинулись вдоль фасада, изображая случайных прохожих. Но взгляды наши работали.
Ставни — дубовые, кованым железом перехваченные, сидели в пазах плотно, без единого зазора. Петли мощные, такие ломом не вывернешь — только динамитом рвать, но тогда на грохот пол-Петербурга сбежится. Замки на главных дверях — тяжелые амбарные монстры, чьи ключи, поди, весят по фунту каждый, и моему сожалению не Глуховские.
— С наскока не взять, — выдохнул Спица, незаметно пробуя носком сапога прочность цоколя. — Тут стены в три кирпича, а на окнах решетки такие, что слона удержат.
— Через парадную соваться — только время терять, — констатировал Кот. — Там внутри наверняка еще и засов имеется.
Я отошел на пару шагов, вглядываясь в темный зев подворотни, ведущей во двор. Там, в глубине, маячил силуэт будки — то ли дворник, то ли прикормленный сторож.
— Наглухо все. — Я засунул руки в карманы. — Хозяин явно не дурак, на безопасности не экономит. Но у любой крепости есть черных ход. Может, окно в подвал со двора, может, через чердак соседнего дома пролезем.
Я бросил последний взгляд на спящий магазин меховщика. Сейчас, в темноте, он казался неприступным монолитом, но я знал: это лишь вопрос подготовки.
  
— Уходим. Завтра днем наведаемся. Покрутимся внутри, поглядим на засовы изнутри. Надо понять, где у него ахиллесова пята.
Мы растворились в снежной круговерти, оставив меховщика досматривать сны о прибыли. Он еще не знал, что его соболя уже фактически сменили владельца.
Мы проскользнули в подворотню, оставив за спиной завывания метели, и взлетели по знакомым ступеням. На чердаке пахло жильем: сухим жаром от печи, прелой дерюгой и хлебом.