Фармазон (СИ)
Убедившись, что до гостя дошел масштаб произошедшего, я чуть подался вперед, оперся локтями о колени и ровно поинтересовался:
— Чем дальше думаешь заниматься, Гриша?
Вопрос ударил под дых вернее кулака. Рябой натурально завис. В запавших глазах отразилась паника. Мысли со скрипом ворочались в его голове, выстраивая новый, безрадостный расклад. Банды не существует, да и бросила она его. В карманах гуляет сквозняк. А под грязной рубахой тянут живот свежие швы, грозя разойтись от любого неосторожного движения.
Он нервно втянул голову в плечи. Затравленно посмотрел на меня и хрипло, с надрывом признался:
— Не знаю… Как ты его достал? — выдавил бандит. — Ивана Дмитрича… Он же просто так не дался бы.
Я невозмутимо смахнул невидимую пылинку с колена.
— Пошуметь пришлось, — ровно ответил я, не вдаваясь в детали. — Громко вышло. Но результат ты знаешь.
Рябой заметно подобрался. Я видел, как заходили желваки на его обтянутых бледной кожей щеках. В воспаленных глазах мелькнуло понимание, густо замешанное на тревоге. Он смотрел на меня и лихорадочно соображал: кто стоит за этим парнем?
Для вчерашнего громилы я мгновенно перестал быть просто удачливым пацаном и превратился в опасного, непредсказуемого волчонка, за спиной которого наверняка маячит кто-то серьезный. Ведь это самый простой ответ. Разубеждать гостя я не стал. Чужой страх — отличный предохранитель от глупостей.
— Оставим лирику, Гриша, — прервал я его размышления. — Давай к делу. Кто из старших остался от верхушки? Дай полный расклад.
Григорий тяжело, со свистом втянул ледяной воздух. Поморщился — потревоженные швы на животе тут же напомнили о себе жгучей болью.
— Четверо, — сипя, начал перечислять он. — Добрый, Удав, Кувырла да Зекс.
— Что из себя представляют?
— Матерые… — хрипнул Рябой. — Они за власть на Лиговке глотки порвут не задумываясь.
Он глухо закашлялся, инстинктивно прижав ладонь к повязке. Переждав спазм, упрямо продолжил, глядя мне прямо в глаза:
— Добрый у них за старшего наверняка встанет. Он с виду тихий, неприметный, а умом самый изворотливый. Удав и Кувырла — чистые мясники. Зекс — бешеный. Они сейчас вокруг Доброго собьются в один кулак.
Я коротко кивнул, принимая информацию. В голове щелкнула невидимая шестеренка. Четверо опытных отморозков. Это главная, самая осязаемая физическая угроза на сегодняшний день. Неприятно.
Чуть наклонился вперед, ловя ускользающий взгляд гостя.
— Где они обычно обитают? Адреса, малины, кабаки?
Григорий нахмурился, мучительно соображая. Мысли ворочались в его ослабленном мозгу с явным скрипом.
— В трактире «Лондон» мы терлись постоянно, — сипло выдавил он. — У Ивана Дмитрича там отдельный кабинет имелся, легавых прикармливали, дела решали. Наверняка сразу после смерти туда и сунулись. Обсудить.
Рябой прервался, судорожно глотая воздух.
— Только сейчас там пусто, — продолжил бандит, утирая холодный пот со лба дрожащей рукой. — Они тертые. Раз Козыря свалили, да еще и у марухи, значит, веры старым местам нет. Разбегутся по новым щелям. Будут вынюхивать из тени, чужими руками.
Я коротко кивнул. Это было предсказуемо.
— Уличный разбой столько не приносит, Гриша, — роняя слова, словно камни, произнес я. — Кошельки в подворотнях да щипачи на рынках — это копейки. Откуда шли основные деньги?
Рябой тяжело задышал.
— Скупщики… — сипло выдохнул гость. — Барыги. Вся верхушка под Иваном Дмитричем ходила. Они все заносили.
— Плата за спокойствие?
Григорий слабо кивнул. На его землистом лбу проступила блестящая испарина.
— Козырь им покой давал. Если залетные решали барыгу тряхнуть, наши их быстро в Фонтанке топили. Ну и легавые…
Бандит прервался, зашелся булькающим, надрывным кашлем. Скрутился на матрасе, обхватив зашитый живот обеими руками, пережидая вспышку боли.
— Иван Дмитрич сам платил, кому надо, — продолжил он, тяжело отдышавшись. — Околоточному нашему, Никифору Антипычу. Четвертную в месяц, стабильно. А легавый глаза закрывал, когда ворованное телегами сгружали.
Многое я и так знал, Рябой только подтвердил.
Схема вырисовывалась предельно понятная. Полиция кормится с рук, криминал обеспечивает силовую поддержку теневого бизнеса. Ничего нового за сто лет не придумали.
— Козырь лично по барыгам бегал? — прищурился я, выстраивая логистику.
— Не по чину. — Рябой поморщился. — Мелюзгу гонял. Хвост у нас такой крутился. Щуплый пацан, из молодых. Вот он все явки знает, кому, когда и сколько передавать.
Оставшаяся четверка старших жиганов может сколько угодно рыть землю. А вот этот Хвост — настоящий золотой ключик к скупщикам.
— С легавыми понятно. — Я чуть наклонил голову, ловя взгляд гостя. — А наверх Иван Дмитрич заносил? Иванам каким-нибудь долю малую отстегивал? Ты, часом, не знаешь?
Григорий дернулся, словно от удара, и тут же болезненно зашипел, инстинктивно прижав ладонь к пузу. Его взгляд, до этого смотревший прямо, вдруг заметался и уперся в пыльные доски пола.
— Не ведаю, — хрипло выдавил он, старательно избегая смотреть мне в лицо. — Иван Дмитрич такие дела ни с кем не обсуждал. Ни под кем он не ходил… Сам по себе держался.
Григорий врал. Врал так топорно, что это читалось в каждом дерганом движении. Одно упоминание об иванах испугало его.
Давить я не стал.
Но сделал в памяти глубокую зарубку. Этот вопрос мы отложим до лучших времен, когда обрастем достаточным весом.
— Добро, — ровно произнес я, отсекая эту тему.
Поднявшись с перевернутого ящика, отряхнул невидимую пыль с колен. Разговор был окончен так же резко, как и начался.
— Ладно, отдыхай, Гриша, — без эмоций произнес я, глядя на него сверху вниз. — На сегодня с тебя хватит. Копи силы.
Шагнув в сторону, подхватил заранее принесенную стопку вещей — чистую холщовую рубаху и широкие темные порты на завязках. Небрежно бросил одежду прямо на продавленный матрас, рядом с побелевшими пальцами бандита.
— Одевайся. Голышом ты тут долго не протянешь, а мне совершенно не с руки, чтобы ты от сквозняка простыл. Дорого ты мне обошелся.
Рябой растерянно моргнул, переводя тусклый взгляд с тряпья на мое непроницаемое лицо. В его жесткой, звериной системе координат происходил серьезный сбой. По всем понятиям, вытащивший его с того света должен был немедленно выставить счет и заставить целовать крест. А эта сухая, подчеркнуто бытовая забота, в которой не было ни капли человеческого сочувствия, лишь голый хозяйский прагматизм. Он просто не понимал, как реагировать на такое отношение.
— В том углу, под скосом крыши, стоит пустое ведро. — Я кивнул в густую тень. — По нужде — туда. На двор до ветру тебе бегать рано, по ступеням растрясешься. Швы разойдутся — обратно штопать Зембицкого звать не стану, так сдохнешь.
Развернувшись, направился к чердачному люку. Старые доски тихо скрипнули под тяжестью сапог.
— Сейчас пацанов пришлю, — бросил я через плечо, берясь за деревянную ручку створки. — Принесут горячего с кухни, как лепила велел. Поешь и спи.
Взявшись за край тяжелой деревянной ляды, я бросил последний, короткий взгляд на своего гостя. Григорий сидел на матрасе, судорожно комкая в худых, трясущихся пальцах чистую рубаху. В тусклом сером свете окна его заострившееся лицо казалось посмертной маской. Сейчас передо мной находился просто сломленный, сбитый с толку мужик, чья привычная вселенная только что безжалостно схлопнулась до размеров пыльного угла. В его расширенных, неотрывно следящих за мной глазах отчетливо читался первобытный, почти суеверный ужас.
Я не стал мешать его размышлениям. Пусть переваривает.
Крышка люка с глухим, тяжелым стуком рухнула на место, намертво отсекая чердак от тепла и звуков остального мира. Оставшись в холодном полумраке абсолютно один, наедине с чужими шмотками и ведром в углу, бывший громила окончательно понял свое место в новой пищевой цепи.