Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса
Температура в экипаже резко падала, и от пледов, укутывавших наши ноги и спины, было мало толку. Дрожа от холода, я взглянул на Холмса. Энергичный и готовый сражаться дальше, он сидел выпрямившись, а его глаза блестели от возбуждения и действия наркотика.
Какое бы зло ни ожидало нас в «Клайтоне», ему придется встретиться с могущественной силой добра. Но мой друг всего лишь человек, поэтому безумная, искусственно подпитываемая энергия, представлявшая серьезную угрозу для графа, не менее угрожала и самому Холмсу. Мне было страшно подумать о цене, которую придется заплатить за нее.
Он перехватил мой взгляд.
– Со мной все будет в порядке. Проверьте револьвер и держите его наготове, – велел он.
Затем Холмс дал знак кучеру остановиться за зарослями деревьев, и мы вышли из экипажа. Он что-то шепнул кучеру и, хлопнув по лошади, отослал его прочь.
По расчищенным дорожкам мы пошли к погруженному в темноту дому и вскоре оказались в ухоженном французском парке, который располагался за Палладиум-холлом. Обледеневшие верхушки фигурно подстриженных деревьев и кустарников тускло поблескивали в лунном свете.
По мере того, как мы подходили ближе, огни частной художественной Мекки Пеллингема становились ярче, отбрасывая на тусклый сад желтоватую дымку и создавая среди деревьев призрачные тени.
Кто-то откашлялся рядом с нами в темноте. Я вытащил револьвер. В лунном свете, на железной скамье, украшенной изысканным орнаментом, сидел, опустив голову, Видок. Он пожал плечами на французский манер и поднял руку. Его приковали наручниками к скамейке! Оглядев наш маленький отряд, Видок усмехнулся:
– Похоже, вы замечательно поправились, Холмс. Хорошо иметь в друзьях врача, n’est-ce pas? [92]
– Где дети? – потребовал ответа Холмс.
– Hélas [93], мы так и не догнали их, но проследили их досюда. – Он театрально вздохнул, позвякивая наручником. – Леди очень хотела продолжить в одиночку.
– Она задумала убить графа, – сказал Холмс. – Вы только все усложните. Идемте, Ватсон! – Он повернулся и растворился в темноте.
– Ah, non! [94] – воскликнул Видок. – Я же замерзну!
– Где ваши отмычки? – спросил я.
Он кивнул в сторону, где на снегу, вне досягаемости для него, лежала небольшая связка отмычек. Леди была умной женщиной.
Немного помедлив, я снял пальто и бросил ему.
– Merde! [95] – тихо прозвучало нам вслед, когда мы уже убегали.
Дойдя до заднего входа в великолепный зал, мы заглянули через двойные двери, ведущие в галерею из сада. В дальнем конце стоял Пеллингем, разговаривая с кем-то, кого мы не могли увидеть с террасы. Его одежда была немного в беспорядке, жесты – эмоциональны.
Многочисленные большие скульптуры располагались в центре зала, мешая нашему обзору. В дальнем конце и чуть в стороне стояла огромная статуя, затмевавшая остальные. Временно ее поддерживали деревянные подпорки и опорные тросы. Статуя изображала женщину, держащую факел, устремленный ввысь. Ее развевающиеся одежды облегали фигуру такой совершенной красоты, что даже меня поразила ее ошеломляющая грация.
– Вот она – Богиня Победы! – прошептал Холмс. – Дорогой Ватсон, эта знаменитая скульптура стоила жизни многим людям.
Марсельская Ника!
Запертые двери быстро поддались умелым рукам Холмса. Не замеченные Пеллингемом за основной массой скульптур, мы вошли в вытянутый зал с дальнего конца.
Он продолжал разговаривать со своим невидимым и молчаливым слушателем тихо, но резким тоном. На таком расстоянии, в зале с мраморным полом, слова, обретая эхо, становились неразборчивыми. Я рассматривал большие статуи, стоявшие между графом и тем местом, где находились мы. Скульптуры принадлежали к разным эпохам – без сомнения, оригиналы – и стоили не одно состояние. На стенах, плотно увешанных картинами от пола до потолка, разместилась коллекция, способная соперничать с Лувром.
Даже из нашего затемненного конца длинного зала, по-моему, я узнал Тициана, Рембрандта… и вроде даже Вермеера? Далее – Дега, Ренуар…
– Ватсон! – прошипел Холмс, выводя меня из состояния благоговейного трепета. Он снял пальто и бесшумно опустил его на пол. – Смотрите вперед.
Переходя от статуи к статуе, но оставаясь незамеченным, Холмс начал осторожно продвигаться к другому концу зала. Я последовал его примеру. Преодолев примерно две трети пути, мы остановились за большой многофигурной композицией. Теперь голоса стали отчетливыми.
А потом мы увидели нашу клиентку. Холмс правильно разгадал ее намерения. Разъяренная мадемуазель Ла Виктуар стояла лицом к графу, целясь из пистолета прямо в сердце своему некогда возлюбленному.
Эмиля и Фредди нигде не было видно.
Пеллингем слегка отодвинулся, закрывая нам леди.
– Где ты прячешь детей? – потребовала она ответа.
– Я… Каких детей? Эмиля здесь нет. Что ты имеешь в виду?
– Что ты сделал с нашим сыном? Нечто ужасное. Он не разговаривает. Отвечай немедленно!
– Ничего!
– Где он?
– Шери, дорогая моя, если бы я только знал! Я люблю нашего сына. И т-ты это прекрасно знаешь, ведь так?
– Где он? Говори, или я пристрелю тебя сейчас же!
Сделав мне знак оставаться в укрытии, Холмс вышел из тени.
– Мы найдем его, мадемуазель. Опустите пистолет.
Наша прекрасная клиентка стояла в нерешительности; ее рука, державшая пистолет, дрожала.
– Этот человек – лжец. Он всегда лжет! – Она указала на графа.
Холмс медленно подошел к ней и протянул руку.
– Мадемуазель, отдайте оружие мне, – мягко сказал он. – Если вы застрелите графа, вас повесят. Эмиль не может позволить себе потерять обеих матерей.
Помедлив, она опустила пистолет, и Холмс тут же забрал его.
Он повернулся и направил ее пистолет на графа.
– А теперь, сэр, пришло время обсудить убийство вашей жены.
Граф побледнел.
– Преступник заключен в тюрьму…
– Вашего камердинера подставили, возможно, по вашему приказу. Он умер в этой тюрьме, замученный до смерти. Покажите ваши руки, Пеллингем.
Граф замешкался, ничего не понимая.
– Леди Пеллингем не была заколота. Ни камердинером, ни кем-либо другим. Я раскопал ее могилу и осмотрел тело. Ее задушили, и убийца носил кольцо на мизинце правой руки.
– …раскопал ее могилу?
– Повторяю, руки покажите. Или я пристрелю вас.
Лорд Пеллингем неохотно вытянул руки вперед. На мизинце его правой руки было кольцо с печаткой.
– Это не я! – воскликнул граф. – Я любил ее! Такую красивую… и мою…
– Значит, она была частью вашей коллекции? Но она разочаровала вас, верно?
– Нет!
– Сначала с наследником?
– Нет… нет… я любил ее.
– А позже, почему? Любила Эмиля больше, чем вас?
– Нет! Нет! Моя дорогая Аннабель не была совершенством. Но я любил каждое ее несовершенство! Для меня она была как великое произведение искусства. Совершенная в своем несовершенстве, она всегда…
– Хватит болтать! – рявкнул Холмс. Он помолчал, размышляя. – Ну, конечно! Мы восхищаемся в искусстве не совершенством, а кое-чем другим. – Он окинул взглядом окружавшую нас коллекцию. – По своей природе искусство не является точным отражением реальности. Идеальным отражением была бы фотография. Но, каким бы несовершенным произведение искусства ни было, оно превосходит свои недостатки и является более великим по отношению к ним. Именно поэтому им дорожат.
Что? Действие кокаина прекратилось? Неужели мой друг сошел с ума?
– Именно поэтому, – прошептал граф. – Так мало кто понимает. Аннабель была моим особым сокровищем.
– Вы бы не стали уничтожать свое особое сокровище. Несмотря на кольцо, я вам верю, – сказал Холмс. – Вы не убивали свою жену. Она была частью вашей коллекции.