Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса

Но было в нем что-то вроде… как бы это сказать? – глубокой печали. Никаких физических повреждений я не заметил. И все равно, с ребенком что-то было не так. Он сидел со своей игрушкой, механически раскачиваясь взад-вперед, а на его лице застыл пустой, потерянный взгляд. С ним явно случилось что-то плохое.
Комната была почти пустая. Других игрушек, кроме лошадки, я не заметил, зато хорошо видел пар от его дыхания. В одном углу из нескольких соломенных матрасов была устроена небольшая постель, на которой лежали аккуратно сложенные потертые одеяла. Угли в кухонном камине догорали, и мальчик, похоже, страдал еще и от холода.
  
Нельзя было терять времени. Я обошел дом снаружи, заглядывая в окна, чтобы выяснить, есть ли там еще кто-нибудь. По-видимому, его оставили одного, хотя надолго ли, я не мог определить. Мне повезло, но нужно было действовать быстро.
Вернувшись на кухню, я легко отпер окно и пролез через него.
– Эмиль? – окликнул я его. – Меня прислала твоя мама. Я отведу тебя к ней. – Я совсем забыл, что, спасаясь от неприятных запахов, закутал лицо шарфом. Это обстоятельство и мой иностранный акцент, должно быть, напугали мальчика. Я должен был это предвидеть.
Ребенок вскрикнул и попятился от меня. Он взял стул и поставил его на моем пути. Еще бы, он же сын своей матери!
Я пытался урезонить его. Он не отвечал мне ни по-английски, ни по-французски и даже не пробовал приблизиться ко мне.
– Эмиль, прошу, идем! – умолял я его. Хотя, в самом деле, зачем ему следовать за незнакомцем, который приводил его в ужас?
Потом я услышал звуки, явно означавшие, что кто-то возвращается через входную дверь, и перестал быть вежливым. Схватив большую холщовую сумку, лежавшую в углу комнаты, я запихнул в нее ребенка.
Calmez-vous [77], доктор Ватсон; я проделал все очень осторожно; я не чудовище! И отнес его обратно на Бейкер-стрит, в квартиру 221Б. Что? Да, в сумке.
Думаете, за все хлопоты мой цветочек встретил меня по возвращении с благодарностью и любовью? Mais non! [78] Вы не представляете! Я вошел в вашу гостиную и аккуратно опустил свою тяжелую ношу на пол. Увидев, как сумка шевельнулась, Шери сразу догадалась, что это Эмиль.
Мистраль превратился в мегеру! Мне пришлось показать ей мальчика с противоположного конца комнаты, прежде чем я осмелился подойти и отцепить наручник.
В ту же секунду, когда она стала свободной, я будто исчез с лица земли. Шери подбежала к сыну и заключила его в объятия. Он обнял ее в ответ. И они оба расплакались.
– Эмиль, mon cheri [79]! – причитала она.
Мальчик ничего не говорил и вдруг попятился в замешательстве. В конце концов, она ведь не была той матерью, которую он знал. Но, безусловно, друг семьи – все-таки лучше, чем незнакомец с лицом, закутанным шарфом.
– Ах, мой малыш. Ты знаешь, кто я, non [80]? – спросила она. Он кивнул в ответ. Он действительно узнал ее, но все еще пребывал в замешательстве. – Ты в безопасности, mon petit [81], иди же ко мне. – Он помедлил, а затем снова бросился в ее объятия под новые потоки слез с обеих сторон.
Она покрывала его поцелуями, осмотрела его на предмет синяков или признаков травм и отвела наверх, сказав, что мальчику требуется принять теплую ванну.
Покинутый таким образом, я обнаружил в буфете неплохую коллекцию бренди, а в коробке на каминной полке – отличные сигары. Поэтому я устроился в кресле – читал вечерние газеты и курил. Так мы провели вечер. Она ни разу не заговорила со мной до тех пор, пока ребенок не заснул, надежно спрятанный в ее спальне.
У вас, англичан, есть, пожалуй, кое-что ценное – ваша английская гостиная, и я дремал у камина, когда она спустилась вниз. Она робко вошла, или так, по крайней мере, мне показалось.
– Жан, я не могу добиться от Эмиля ни слова, – сказала она. – Трудно было вызволять его? В каком состоянии ты нашел его? Кто охранял? Ты столкнулся с какой-нибудь опасностью или, может, получил травму? Что произошло?
Когда женщина задает вопросы в такой манере, бессмысленно давать простые честные ответы.
– Нет. Тихий. Никто. Нет. Я запихнул его в сумку, иначе он никогда бы не пошел со мной.
И поэтому я немного приукрасил. Разве тонкая вышивка на шелковой ткани не красивее, чем кусок простого льна? Я постарался точно описать ребенка и его состояние, возможно, добавив всего лишь несколько деталей. Женщинам нравятся хорошие истории.
И, доктор Ватсон, не смотрите на меня так скептически; история, которую я вам рассказываю, настоящая. Уверяю вас.
Продолжу. Теперь, благодарная, она, казалось, полностью простила меня за то, что ранее я приковал ее наручниками к книжному шкафу. Все ее сильные эмоции померкли перед лицом новой тревоги – что случилось с Эмилем, что заставило его замолчать? Даже ей не удалось вытянуть из него ни слова, и она была вне себя от беспокойства по этому поводу.
– Я убью его, если он причинил мальчику вред, – заявила она.
– Ты имеешь в виду графа? – Я хотел знать наверняка.
– Да. Он либо причинил Эмилю боль, либо проглядел, что случилось с нашим ребенком. Я выясню, что произошло, и он заплатит сполна. Я заставлю его заплатить!
– Calmes-toi [82], Шери. Уверен, со временем Эмиль заговорит, – попробовал я успокоить ее.
– Мы должны немедленно отправиться в Ланкашир. Я докопаюсь до сути!
Наконец-то наши планы совпали! Ланкашир был именно тем местом, где и я хотел бы находиться. Статуя вполне могла отправиться утром туда.
Да, да, разумеется, и чтобы помочь леди. Доктор Ватсон, позвольте мне закончить.
Однако, чтобы убедиться, что статуя действительно покинула Лондон, мне нужно было притормозить Шери, и я сказал:
– Ma Cherie [83], разве не будет лучше, если Эмиль отдохнет ночь здесь? К тому же он спит, n’est-ce pas [84]? А что еще ребенку надо?
Образумившись, она согласилась поехать утром и, даже не поцеловав меня на ночь, удалилась в нашу комнату, где Эмиль спал в нашей постели. Дверь за ней закрылась. Потом дверь открылась, Шери выбросила на лестницу мою ночную рубашку и снова закрыла дверь.
Для моего собственного отдыха оставалась либо salon [85], либо комната Шерлока Холмса. Я вошел в его комнату и огляделся. Mon Dieu [86]! Такая холодная и пустая, кровать жесткая и узкая, повсюду книги и бумаги, воск от множества горящих по ночам свечей, пепельница, переполненная окурками сигарет, маленький холодный камин и никаких дров поблизости, большая жестяная коробка и странные фотографии преступников на стенах. Да я скорее лягу спать в келье сумасшедшего монаха!
Вернувшись в гостиную, я собрал подушки, мягкое красное одеяло, которое висело на кресле, и очень даже удобно устроился на диване. Сон пришел легко.
В этот момент я не мог сдержаться. Несмотря на необходимость дослушать рассказ до конца, я был взбешен случайным вторжением Видока в наше, или, вернее, в личное святилище Холмса.
– У тебя, парень, совсем нет представления о приличиях? – возмутился я. – Я никогда не отваживался заходить в спальню Холмса, разве что для лечения болезни или травмы, и один раз для поиска… э-э, чего-то, и уж не стал бы рассматривать ее.
  
– Возможно, вам следует это сделать, – ответил Видок. – Иногда полезно знать, с кем общаешься. Знаете, аскетизм Холмса граничит с мученичеством.
Я не согласился с его выводом, ссылаясь на множество удовольствий, которые Холмс получает от своей скрипки, оперы, музеев и…