Отшельник. Жизнь сначала. Просто не будет (СИ)

— Дима! Нет! Стой! — перебила, прилипнув к стеклу окна и точно так же глядя на него, не отрываясь. — Не уезжай, пожалуйста! Я лягу и буду лежать. Я пройду все обследования, — затараторила, будто вдруг чего-то испугавшись, — только, пожалуйста, не уезжай! Знаешь, я ужасно боюсь врачей и больниц. Все эти аппараты, запахи, обследования. Каждый раз думаю, а вдруг у меня найдут что-то неизлечимое? Не бросай меня здесь одну, а? Ты видел, тут широкая кровать. Мы оба поместимся. Аркадий Игнатьевич же твой знакомый. Неужели он не разрешит тебе тут остаться?
  
— Понравилось просыпаться утром не одной? — попытался пошутить и улыбнуться, но понял, что не может. В груди все сдавило только лишь от того, как она назвала его по имени.
— Понравилось. Я первый раз так проснулась… — произнесла вдруг тихо и замолчала.
Она замолчала, а у него чуть не снесло к херам крышу от вопросов! Как первый раз? Этот ушлепок не оставался с ней на ночь? Он дебил? Как можно не хотеть просыпаться рядом с такой женщиной?
— Иля. Я иду. Иду. Не паникуй. Сейчас буду.
Дубов, не веря сам себе, заглушил мотор и вышел из машины.
Плевать, как это выглядит со стороны! Да, он идет к той, что поманила, позвала его к себе. Идет и понимает, что теперь так будет всегда. Бежать, если она позвала. Укладывать её спать и будить по утрам.
Если позволит… Если поверит… Если позовет еще хотя бы раз…
Потому что сейчас — это не считается. Сейчас ей просто страшно. Он сам не любил врачей и больницы. Так что да, он её понимает. Окажись кто-то другой на его месте, она бы и его позвала, лишь бы не оставаться одной.
Мысль о ком-то другом рядом с его боевой синичкой неприятно резанула в груди.
Нет! К черту все предрассудки! Вот сейчас он всё расскажет ей — кто он такой, и что его связывает с её отцом, потом спать уложит и поедет к Киборгу.
Сам поедет. Он должен знать, почему подруга Ильки оказалась в больнице.
Киборг точно знает, кто её так и почему. И не дай Бог с девушкой это сделали из-за Ильки!
А потом, поднимаясь в лифте и идя в палату к своей боевой синичке, понял — нет, нельзя сейчас ей всё рассказывать. Не время еще Ильке знать всю правду.
Про подругу, например, точно не надо. Да и с отцом её надо сначала всё перетереть, время пришло!
Только вот не всё в этом мире возможно контролировать. Даже ему. Ой, не всё…
Не мог он в данный конкретный момент знать, что, спустя всего лишь несколько часов, сорвется поздно вечером, почти в ночь, по одному-единственному слову, нет, её всхлипу в трубку, и приедет к своей синичке.
Зачем? А всего лишь, чтобы успокоить и уложить спать — на больничной кровати и на своей широкой, покрытой шрамами груди…
  
Глава 27
 
Илька не верила сама себе — она это сказала! Озвучила свой детский страх перед врачами и больницей в целом.
Об этой её фобии знала только Наташка. Отец тоже знал, но, наверное, уже забыл.
А теперь вот ещё и Дмитрий узнал… И не стал над ней смеяться.
А еще она… Вот же стыд-то… Господи, она ж его прямым текстом в свою постель позвала.
Илька отвернулась от окна и застыла там же, где стояла, глядя настороженным взглядом на дверь, приложив ладони к пылающим щекам.
Он ведь сейчас войдет к ней в палату!
Черт! Одно дело — говорить с ним по телефону, а другое — вот так, лично, глядя глаза в глаза. Особенно после её слов: "Тут широкая кровать, мы оба поместимся".
Дмитрий вошел в палату и всё понял без слов — девушка стесняется.
Не его. Себя. Своих слов. Своих признаний.
До ломоты в руках хотелось обнять её, стиснуть, прижать к своей груди. Дать понять, что всё правильно понял, что не обидит своим напором.
Черт! Да как к ней, такой испуганной, приблизиться-то? Как не сломать ей что-нибудь, стискивая в объятиях?
И как же, мать вашу, хочется, чтоб она обняла в ответ, прижалась.
Сама.
К его груди.
Не стал сразу к ней подходить и смущать.
Вошел и замер. Сделал один маленький шаг в её сторону и начал говорить, рассказывать, заговаривать, отвлекая, но продолжая двигаться в её сторону.
— Иль, знаешь, я когда-то очень боялся высоты. До темноты перед глазами, до трясущихся коленей и потных ладоней. А теперь вот сам управляю вертолетом, — увидев её испуганные глаза, поспешил добавить:
— Я не призываю тебя прописаться в больнице или ходить сюда как на работу. Я просто это к тому, что любой страх можно преодолеть. Особенно, если понимаешь его природу. Бывают страхи приобретенные, а бывают выдуманные.
— А твой… Твоя боязнь высоты — это какой?
— Мой приобретенный.
— Расскажешь?
— Расскажу, — пообещал уверенно и добрался наконец до финиша в виде подоконника.
Встал рядом, едва касаясь плечом её плеча. Почувствовал её напряжение. Натянута вся как струна. И ведь не потому, что противен он ей — это он уже точно знает. Сам видел.
Развернулся, опустив свой зад на подоконник. Сел, вытянув ноги и сцепив руки в замок от греха. Не дать себе заграбастать её, не напугать.
Илька снова была с левой, изуродованной стороны.
Не испугалась, не дернулась, не отодвинулась, подтверждая — не видит она его уродом. Не видит.
Да, она уже видела его вот так близко, и даже, помнится, утром сама пересела за столом, оказавшись слева. Но, черт возьми, видеть и понимать, что эта девочка совсем не испытывает страха перед его шрамами — это было охрененно!
— Мы однажды с друзьями залезли на крышу, а наш дворник, устав с нами, шпаной, бороться, взял и закрыл дверь на чердак, — Дмитрий усмехнулся. — Его сейчас, по прошествии лет, можно понять — мы там курили. А если бы окурок не потушили? Пожар, не дай бог, люди бы погибли. Кто бы за это отвечал? Он! Не убрал, не перекрыл выход на крышу. Он с нами боролся, как мог, а мы всё равно лезли туда. Еще и кайф получали от того, что смогли, уделали его! Вот же дураки были!
— Вы были всего лишь непослушными мальчишками, — улыбнулась, оправдывая, и развернулась к нему лицом, встав к окну боком.
Вот вроде и разорвала контакт, но не ушла. Рядом стоит, смотрит на него, слушает.
— Ну вот он и закрыл нас там на несколько часов. Кто ж знал, что гроза начнется? Ливень, ветер, молнии, а мы на крыше. Вымокли все насквозь. Сначала понтовались дружно друг перед другом, мол, подумаешь! Гроза! Да что ж мы, грозу не видели, что ли? Только вот так, сидя на крыше, когда кажется, что до молнии только руку протяни, ни один из нас не видел. Ревели тоже дружно, забыв и забив на собственные понты, с жизнями прощались и друг с другом.
— Долго сидели?
— Часа четыре вроде всего. Но когда ты на крыше пятиэтажного дома, под проливным дождем и молнией — это реально долго и страшно.
Она протянула руку и погладила его по плечу, жалея.
Не его сегодняшнего. Нет! Того маленького испуганного мальчишку. И он замер, боясь дышать, боясь спугнуть свою синичку.
— А сколько тебе тогда было?
Убрала руку с его плеча, а он успел перехватить правой. Тут же переложив её руку в свою левую, переплел пальцы, зажал в своей, огромной и горячей, её маленькую и ледяную.
Настала очередь Ильки замирать и не дышать. Жар от его руки пошел, побежал по её руке выше, к плечу, к груди, к занывшим и требующим ласки соскам, спускаясь ниже и отдаваясь жаром внизу живота.
Как у него это получается? Ведь только за руку взял…
Она ведь не железная! Ох, ёлки…
У них с Виталием до свадьбы пару недель секса не было, а потом вся эта грязь…
Илька, как завороженная, смотрела на губы мужчины, на его шрамы с этой стороны лица, и ей вдруг до странного зуда в собственных пальцах захотелось потрогать, погладить его шрамы на лице.
  
— Десять, — прозвучал ответ, возвращая её в реальный мир.
— Ты начал курить с десяти лет? — спросила, лишь бы не молчать.
— Ну как курить? Баловались, понятное дело. Но после того вечера как отрезало, веришь? — рассмеялся низким смехом. — Всыпали нам тогда знатно. Всем. Мы ревем, мамки с дворником ругаются, а бати молчат, — Дмитрий опять усмехнулся. — Я после того вечера неделю на задницу сесть не мог. А потом лет десять высоты боялся. Не грозы с молнией, не темноты, а именно высоты. Там была пожарная лестница, можно было бы слезть с крыши. Но спускаться с крыши пятиэтажного дома по ржавой, мокрой и шатающейся лестнице — это было смерти подобно. Точно не в том возрасте!