Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)

— Боишься скорости? — спросил он вдруг, перебивая Макса.
— Нет. Я боюсь глубины, — ответила я, не открывая глаз.
— Мудро. Глубина — она всегда обманчива. Кажется спокойной, а внизу — течения, которые могут утащить. И холод. Вечный холод.
Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он говорил не о воде.
— Макс, принеси-ка мне папку из салона. Синяя, на столе, — сказал Виктор, не отводя от меня глаз.
  
Сыну явно не хотелось уходить, но привычка подчиняться была сильнее. Он нехотя поднялся и скрылся в каюте.
Мы остались одни. Шум ветра и мотора создавал иллюзию уединения.
— Вы играете с огнем, — тихо сказала я.
— Я знаю. Но я не обжигался уже очень давно. — Интересно вспомнить ощущение. Нравится ли тебе? — его вопрос повис в воздухе, многозначный и опасный.
— Что именно? — переспросила я, хотя прекрасно понимала.
— Быть здесь. Между нами. На грани. Чувствовать, как трясется твой уютный мирок. Испытывать ко мне не только ненависть.
Я посмотрела на убегающую за корму полоску берега — символ той жизни, что осталась позади.
— Я не знаю, что я испытываю. И это самое страшное.
— Это самое честное, что ты говорила за весь день. И за всю неделю. Ты пыталась быть просто Алисой. И что вышло?
— Неудача. Я не знаю, кто она. Она потерялась где-то между тем, кем меня хотят видеть, и тем… кем я становлюсь здесь, с вами.
— Возможно, она и есть та, что становится здесь. — Остальное — просто наносное. Школа, общество, ожидания. А здесь, на глубине, — только суть.
Макс вышел на палубу с папкой. Момент был разрушен. Но что-то повисло в воздухе между мной и Виктором — недоговоренность, тайна, связь, которой не было у меня с его сыном.
Остальное время прошло в тягостной светской беседе. Виктор ловко направлял разговор, задавая Максу вопросы о работе, вставляя острые, точные замечания. Я видела, как сын старается, пыжится, пытается выглядеть достойно в глазах отца. И видела, как Виктор смотрит на эти потуги с легкой, почти незаметной грустью. Он не презирал его. Он видел его слабость. И, кажется, корил себя за это.
Когда мы вернулись к причалу и собирались уходить, Виктор задержал меня на секунду, пока Макс отошел поговорить с кем-то из знакомых.
— Ты держалась хорошо. Не пыталась казаться своей. — Это ценно. — Это не комплимент. — Это констатация факта. До завтра, Алиса.
Он не сказал о новой встрече. Он ее назначил. Тоном, не терпящим возражений. И я, к своему ужасу, почувствовала не протест, а странное, щемящее ожидание.
Макс был возбужден всю дорогу назад.
— Видишь? Он принял тебя! Это огромно! Я же говорил, что все будет хорошо!
Он был счастлив, как ребенок, получивший похвалу. Его радость была такой искренней, такой незащищенной, что у меня сжалось сердце от стыда и боли. Он праздновал победу, не понимая, что его отец только что начал настоящую войну. Войну за меня. И я, заложница этой войны, уже не знала, на чьей стороне мое сердце. Оно бешено колотилось, вспоминая его взгляд на ветру, его тихий голос, говоривший о глубине и холоде.
Дома я подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня девушка с растрепанными ветром волосами и глазами, в которых бушевала настоящая буря. Простая Алиса из провинции окончательно разбилась о скалы его воли. Осколки еще торчали, режущие и острые, но собрать их обратно уже было невозможно.
Был только путь вперед. В завтра, которое он назначил. В глубину, холод и неотвратимое течение, которое уже подхватило меня и несло прочь от берега.
  
Глава 9. Дно
 
Последствия яхт-клуба пришли не сразу. Они просочились, как холодная вода в трюм тонущего корабля. На следующий день Макс был нежен и внимателен, как будто мы вернулись из романтического путешествия. Он не отпускал мою руку, строил планы — теперь уже с участием отца: совместный ужин, может, даже поездка на загородную дачу.
— Папа, кажется, действительно тебя одобрил, — говорил он, а в его глазах светилась такая наивная радость, что хотелось плакать или кричать. — Это меняет все. Мы можем не торопиться со свадьбой, поднакопить, может, он даже поможет с первоначальным…
Я слушала этот поток слов и видела не будущего мужа, а маленького мальчика, который наконец-то заслужил похвалу строгого отца, принеся ему новую игрушку. Этой игрушкой была я.
Тихая, холодная ярость начала подниматься со дна, вытесняя растерянность. Меня использовали. Оба. Один — для каких-то своих темных, неясных экспериментов. Другой — как символ, как ключ к отцовскому одобрению.
— Макс, — перебила я его, и голос прозвучал чужим, ровным. — Ты меня любишь? Или ты любишь то, что я стала твоим пропуском в мир взрослого одобрения?
Он замер, пораженный. Его лицо стало таким же потерянным, как тогда, в детстве, о котором говорил Виктор.
— Что?.. Лисенок, что ты несешь? Конечно, я люблю тебя!
— А если бы твой отец меня ненавидел? Если бы сказал, что я тебе не пара? Ты бы все равно боролся за меня?
Молчание затянулось. Слишком долго. В его глазах мелькнула неподдельная, животная растерянность. Он никогда об этом не думал. Для него отец был неоспоримой инстанцией, как погода или закон тяготения. Бороться с этим было немыслимо.
— Зачем задаешь такие вопросы? — наконец выдавил он. — Все же хорошо. Он тебя принял.
Это был ответ. Самый честный и самый страшный. Моя ценность определялась теперь вердиктом Виктора Федорова. Я встала.
— Мне нужно побыть одной.
— Опять? Алиса, что с тобой происходит?
— Я пытаюсь это понять! — сорвалась я. — Просто… дай мне время.
Я вышла на улицу и просто пошла, куда глядели глаза. Усталость была такой всепоглощающей, что даже ноги двигались сами по себе. Я дошла до набережной, села на холодный парапет и смотрела на воду. Ту самую глубину.
В кармане вибрировал телефон. Смс. От него.
— Мои поздравления. Ты выдержала первое публичное испытание. Теперь увидела разницу. Между тем, как он тебя любит, и тем, как хочет использовать. Осознание — болезненный этап. Место для укрытия — мое. Ключ работает. Приходи, когда захочешь.
Он все видел. Как всегда. Он просчитал этот разговор, эту ссору, эту боль. И подготовил ловушку. Не с угрозой, а с… предложением укрытия. Это было гениально и отвратительно.
Я сидела, сжимая телефон в руке, пока пальцы не заныли. А потом встала и пошла. Не в общагу. По тому маршруту, который уже стал роковым.
Ключ-карта бесшумно открыла дверь в его мир. В квартире царила та же стерильная, дорогая тишина. Но теперь она не давила. Она обволакивала, как анестезия. Здесь не нужно было никому ничего доказывать, никого разочаровывать, соответствовать чьим-то ожиданиям. Здесь нужно было просто быть. Пусть даже сломанной.
Я не сняла куртку, просто опустилась на тот же диван у окна и уставилась в серое небо. Время потеряло смысл.
Я не слышал, как ты вошла.
Его голос за спиной заставил вздрогнуть, но не испугаться. Я даже не обернулась. Он подошел и сел в кресло напротив, сохраняя дистанцию.
— Я не звал тебя сюда, — сказал он. Не вопрос, а утверждение.
— Ключ вы дали. Значит, предполагали, что приду.
— Предполагал. Надеялся. Это разные вещи.
Я наконец посмотрела на него. Он был в домашнем — темные трикотажные брюки, просторная кофта из тонкой шерсти. Босой. Такого я его еще не видела. Уязвимого. Почти человечного.
— Вы довольны? Вы добились того, чего хотели. Я поссорилась с ним. Из-за вас.
— Я добился того, что ты перестала закрывать глаза. Ты ссорилась не из-за меня. Ты ссорилась из-за правды, которую отказывалась видеть. Я лишь приоткрыл дверь.
  
Он встал, подошел к мини-бару.
— Пить будешь? Что-то крепкое.
— Да.
Он налил два бокала коньяка, подал один мне. Пальцы снова коснулись. Я не отдернула руку.
— И что теперь? — спросила я, делая глоток. Огонь растекся по груди, согревая ледяную пустоту внутри.
— Теперь — выбор. Ты можешь вернуться к нему. Извиниться. Сказать, что устала, что наговорила лишнего. Он поверит. Он хочет верить. И вы будете жить дальше. С этим осадком. С этим знанием. Он будет бояться твоих вопросов, а ты — его молчания. Это один путь.