Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)

— Почему? — прошептала я, делая шаг к нему. — Почему нельзя было просто заплатить деньгами? Зачем было втягивать меня в эту игру, ломать, учить… заводить себя самого? Ты что, не видел, к чему это приведет?
— Видел, — его ответ прозвучал с леденящей откровенностью. — Я видел это с первой минуты. И думал, что смогу остановиться. Что это будет просто… интеллектуальное упражнение. Но ты. Ты слишком хорошая ученица. Ты впитала все, как губка. И стала отражать мое же чудовище обратно на меня. Я создал противника. В своем лице.
  
Он провел рукой по лицу, и этот жест бессилия был невыносимо эротичным.
— Уходи, Алиса. Пока не поздно. Пока я не…
— Не что? — я была уже в полушаге от него, чувствуя исходящий от него жар. — Не сломал меня окончательно? Или себя? Поздно, Виктор. Позвано. Ты сам загнал нас обих в эту клетку. И ключ выбросил.
Наши взгляды сцепились. В его глазах бушевала война. Долг отца. Желание мужчины. Ярость на собственную слабость. Жажда разрушить все к чертям. Я видела это все, как на карте. И понимала, что следующее движение должно быть за мной. Иначе мы застрянем в этом лихорадочном тупике навсегда.
Я сделала последний шаг. Подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под моими пальцами была горячей, щетина — колючей. Он вздрогнул, как от удара током, но не отстранился. Закрыл глаза. Это была капитуляция. Мгновенная, безоговорочная.
— Я ненавижу тебя, — прошептал он, не открывая глаз.
— Я знаю, — ответила я. — Я тоже.
И я ушла. Сама. Не выбежала, не сломя голову. Просто развернулась и вышла из квартиры, оставив его стоять там, с закрытыми глазами, в эпицентре созданного им же самим обвала.
На улице шел мелкий, противный дождь. Он бил мне в лицо, но не мог смыть ощущение его губ, его рук, его сдавленного, полного ненависти шепота. Я шла, и тело мое было легким и пустым, будто меня выпотрошили. Все чувства — вина, страх, ярость — остались там, в той квартире, смешавшись в один ядерный коктейль. Осталась только странная, нечеловеческая ясность.
Я сломала его. Самого Виктора Федорова. И в этом была пиррова победа. Потому что, ломая его, я добила последние остатки себя прежней. Алисы, которая боялась. Алисы, которая верила в любовь как в спасение. Алисы, которая могла плакать от обиды.
Дома меня ждал мир Макса. Его сообщение на телефоне: «Лис, прости за вчера. Давай все забудем. Я тебя люблю». Эти слова теперь читались как текст из другой жизни, на чужом языке. Они не вызывали ничего. Ни тепла, ни тоски. Пустота.
Я села на кровать и уставилась в стену. В голове проигрывался кадр за кадром — его глаза перед поцелуем, полные ужаса и желания. Его сжатые пальцы на мраморе. Его признание: «Я создал противника».
Теперь игра была окончена. Учитель и ученица стерли границы. Остались мужчина и женщина, связанные цепями долга, ненависти и взрывоопасного влечения, которое они больше не могли отрицать. И между ними — тень его сына. Моего жениха.
Поздно ночью пришло смс. От него. Всего одна строчка.
— Ты была права. Это уже не игра. Это война. И у нее могут быть только проигравшие.
Я не ответила. Просто выключила телефон и легла в темноте, глядя в потолок. Я проиграла. Он проиграл. Мы оба провалились в бездну, которую сами и вырыли. И теперь нужно было научиться в этой бездне дышать. Или задохнуться в ней, сплетясь в последней, смертельной схватке.
Обвал начался. И мы оба были под завалом.
  
Глава 15. Грех
 
Прошла неделя. Семь дней искусственной нормальности, которая была тоньше и хрупче, чем первый лед. Я виделась с Максом. Ходили в кино, ужинали. Я говорила правильные слова, улыбалась в нужных местах. Это был самый изощренный спектакль в моей жизни. Я играла роль Алисы, в то время как настоящая я — та, что горела изнутри от одного воспоминания — была заперта в глубоком бункере.
Макс был счастлив. Он купился на перемирие, на мою показную покорность. Он обнимал меня, целовал в щеку, и я чувствовала, как мое тело деревенеет, становится неживым, чужим. Его прикосновения не оставляли следов. После Виктора — после того взрыва — моя кожа будто умерла для всего остального.
Виктор не звонил. Не писал. Его молчание было громче любого крика. Это была новая форма пытки — неопределенность. Что это было? Срыв? Ошибка, которую он решил забыть? Или затишье перед настоящей бурей? Я ловила себя на том, что в сотый раз прокручиваю в голове тот момент, ища в нем хоть каплю жалости или раскаяния. Не находила. Только животный трепет и чувство падения в бездну.
В пятницу Макс уехал в командировку на два дня. Он звонил мне с вокзала, взволнованный и важный. «Береги себя, Лисенок. Скучаю уже». Я сказала, что тоже скучаю. Соврала. В тот момент, когда он произносил эти слова, я стояла у окна в общаге и смотрела на дорогу, по которой однажды подъехала серая машина.
Вечером я не выдержала. Молчание Виктора сводило с ума. Оно было активным, наступательным. Он знал, что я сломаюсь первая. И он дождался.
Я набрала его номер. Рука не дрожала. Сердце билось ровно и тяжело, как молот.
Он ответил после второго гудка. Ничего не сказал. Просто ждал.
— Ты доволен? — спросила я, и голос прозвучал хрипло от недельного молчания.
— Нет.
— Что ты хочешь?
— Того же, чего и ты. Перестать обманывать себя.
Мой дыхание перехватило. Он видел насквозь. Всегда.
— Где ты? — спросил он.
— Дома.
— Готовься. Я за тобой. Через двадцать минут.
Он повесил трубку. Не спросил, хочу ли я. Не дал выбора. И в этом была страшная, порочная правда — выбора у меня не было. Я уже его сделала. Тогда, у него в квартире. А может, еще раньше — в тот миг, когда согласилась на его игру.
Ровно через двадцать минут фары высветлили стены моего общежития. Я вышла, не оглядываясь. Дверца была приоткрыта. Я села. Машина тронулась. Мы не сказали ни слова.
Он вел машину не в сторону своего дома. Мы выехали за город, на пустынную трассу, ведущую в лесной массив. Он ехал быстро, уверенно, будто знал пункт назначения с самого начала. Я не спрашивала. Мне было все равно. Куда угодно. Лишь бы прочь от той лживой жизни.
Он свернул на грунтовку, ведущую к одиноко стоящему современному коттеджу с панорамными окнами. Охранник у шлагбаума молча пропустил машину. Это было его место. Убежище. Здесь не было ни души.
Он заглушил двигатель. Тишина лесной ночи обрушилась на нас, густая, живая, полная шепота листьев и далеких звуков. Он не двигался, смотря вперед на темный силуэт дома.
— Я не могу остановиться, — сказал он наконец. Просто, без прикрас. — Я пытался. Не получилось. Ты вошла в кровь. Как яд. Или как противоядие. Я уже не различаю.
Я смотрела на его профиль, освещенный лунным светом. Он выглядел изможденным. Постаревшим.
— Значит, ты сдаешься? — спросила я.
— Я уже сдался. Там, у себя в квартире. Сегодня я просто констатирую факт. И предлагаю тебе то же самое. Констатировать. Один раз. Чтобы понять, что это. Страсть? Месть? Сумасшествие? Чтобы оно нас либо сожрало, либо отпустило.
Его слова висели в воздухе, тяжелые и влажные, как предгрозовая туча. Он предлагал не секс. Он предлагал эксперимент до конца. Сжечь мост. Чтобы посмотреть, что останется в пепле.
— А Макс? — прошептала я, уже зная ответ.
— Макса между нами уже нет. Он был только предлогом. Ему нет места в этом лесу. Здесь только ты и я. И наша война, которую можно закончить только одним способом.
Он повернулся ко мне. Его глаза в полумраке светились тусклым, волчьим блеском.
— Выходи, Алиса. Или скажи «нет», и я отвезу тебя обратно. И мы больше никогда не увидимся. Твой долг будет считаться оплаченным. Решай. Сейчас.
  
Это был последний рубеж. Последний шанс вернуться в свою прежнюю, удобную, мертвую жизнь. Я посмотрела на темный дом. На него. На бездну. И сделала выбор.
Я открыла дверь и вышла. Холодный ночной воздух обжег легкие. Он вышел следом. Его шаги по гравию звучали громко, решительно. Он взял меня за руку — нежно, почти бережно, — и повел к дому. Его ладонь была горячей. Моя — ледяной.