Ювелиръ. 1811 (СИ)

— Поедем. В нынешнем состоянии толку от вас здесь все равно никакого. А то будете слоняться по коридорам и заражать наших людей своей мрачностью.
— Звучит почти как материнская забота.
Она фыркнула. В такие минуты, прекрасно осознавая мое паршивое состояние, управляющая избегала жалости.
Я все же попросил ее продолжать деловой разговор, обещал вслушиваться. А то некрасиво выходило.
  
Она вернулась к столу, я заставил себя вслушиваться в каждое слово. Банально заела совесть. Ювелирный дом дышал: дело расширялось, деньги крутились, станки работали. Удивило то, что некоторые ремесленники приходили и просили дать разрешение на создание «саламандровского» стиля, который я называл «русским». Какой-то зародыш франшизы или же просто ювелирной школы.
Пока звучали цифры, в голове родилась мысль. Вся эта махина — счета, сапфиры, мануфактура, подмастерья — продолжит существовать, даже если через пару недель на меня действительно рухнет баронский титул. Герб на карете не поможет огранить алмаз, не сведет дебет с кредитом и не заставит нерадивого поставщика привезти сырье вовремя. Отличный, между прочим, якорь.
— При сохранении текущих темпов, — подытожила Варвара Павловна, — к весне можно планировать расширение, а может быть и создание «Саламандры» в Москве. Я бы, впрочем, предпочла сначала пережить зиму и судить по итогу.
— Здравый подход.
Во дворе захрустел снег под тяжелыми колесами экипажа. Развернувшись к окну, я уставился в темноту.
Варвара не упустила этот момент.
— Ну вот, — произнесла она, поднимаясь. — За мной прибыли.
Поправив шаль на плечах, она окинула стол финальным взглядом, словно ставя точку в сегодняшнем деловом дне, и направилась в переднюю. Я двинулся следом, опираясь на трость.
Воронцов материализовался в дверях. Припорошенные снегом плечи, морозная свежесть от воротника, цепкий, живой взгляд. Коротко поприветствовав Варвару Павловну, он перевел глаза на меня.
— Григорий Пантелеевич, — произнес он.
— Алексей Кириллович, — кивнул я. — Вторжение с моей стороны выглядит наглостью, тем не менее, я вынужден напроситься к вам в попутчики.
Его внимательный взгляд задержался на мне дольше рамок светского этикета, но ровно столько, сколько требовалось для оценки ситуации.
— Что ж, — резюмировал он. — Выдвигаемся вместе. Физиономия у вас и впрямь не располагает к переносу бесед на потом.
— Премного благодарен.
Пока суетились слуги, на крыльце возник Иван. Этому человеку лишние инструкции отродясь не требовались. Он взгромоздился на козлы. Его немигающий взгляд просканировал двор так, что любая гипотетическая шпана предпочла бы раствориться в соседних подворотнях без напоминаний.
Мы разместились в карете. Теплый дом скрылся в зимней темноте. Мелькнула малодушная мысль — вот бы так же легко оставить на заснеженной мостовой все услышанное сегодня от Элен.
Увы, некоторые разговоры едут с тобой невидимым пассажиром, сколько ни тряси головой.
Мерный стук колес действовал убаюкивающе. За окном мягко кружил снег, тусклая цепочка уличных фонарей скользила по стеклу.
Начало пути прошло в молчании — на редкость комфортном, рабочем. В их компании было комфортно. Внутренняя тревога перестала метаться загнанным зверем.
Тишину нарушил Воронцов:
— Я, между прочим, отыскал Фигнера.
Прозвучало это настолько буднично, словно речь шла о должнике, наконец соизволившем вернуть пять рублей.
Я дернулся.
— Нашли?
— Да. Человек он, прямо скажем, крайне специфический. На линии фронта его искать сподручнее, чем в мирных декорациях. Однако вы просили — я взял вопрос на себя.
Впервые за весь вечер грудная клетка расширилась от нормального вдоха. Фигнер из абстрактной галочки превратился в реальный актив. Редчайший случай: заброшенная наудачу удочка принесла отличный улов прямо в руки.
— Алексей Кириллович, — произнес я совершенно искренне. — Моя вам глубочайшая признательность.
Он едва заметно усмехнулся:
— Попридержите благодарности. Вдруг он придется вам не по вкусу.
— Есть предположения, что мы сойдемся взглядами.
— Вполне вероятно. Не знаю зачем он вам сдался. Но мне даже интересно что из этого выйдет. Устроим знакомство на новогоднем балу у императрицы.
— Насыщенный будет вечер, — сказал я. — Очень насыщенный.
Воронцов взглянул на меня внимательнее.
— У вас уже есть иные причины так думать?
— Появились, — ответил я. — Есть сведения, что на этом же балу мне собираются пожаловать баронство.
Последнюю фразу я бросил нарочито небрежно, впившись взглядом в лицо графа. Крайне любопытно наблюдать реакцию людей его калибра на подобные вбросы. Воронцов в своем репертуаре. Информация просто легла в нужную ячейку.
Этого мне было достаточно.
— Что ж, — отозвался он. — Слухи традиционно опережают курьеров. Пожалуй, на этот раз они чертовски близки к истине.
Никаких банальных «быть не может» или «откуда вести». Ожидаемый факт. Эта деталь укрепила мою уверенность: человек, воспринимающий баронство Саламандры как должное, читает политическую раскладку на несколько ходов вперед.
Реакция Варвары Павловны разительно отличалась. В глазах вспыхнула абсолютно неподдельная искренность.
— Это правда? — переспросила она. — Я готовилась к многолетней осаде бюрократических бастионов. Или вообще к тихому погребению дела.
— Мои прогнозы были аналогичными, — кивнул я. — Оттого новость и звучит несколько… бодряще.
— Бодряще? — управляющая покачала головой. — Оставьте, Григорий Пантелеевич. Это настоящая высота.
В ее словах сквозил искренний триумф. Для нее титул означал винтик в придворном механизме. Это была наша общая победа. Венценосный итог всех пробитых лбом стен, выдержанных ударов и отвоеванного права смотреть людям в глаза, не опуская головы.
От ее воодушевления дышать стало еще легче. Сам-то я давно разучился воспринимать подобные подарки судьбы без параноидальной оглядки.
Баронство — весьма увесистый аргумент. Далеко не декоративный бантик на лацкане. Для выскочки вроде меня подобный титул работает как пропуск в закрытый клуб. Ниже графского уровня, разумеется. Слава богу! До графской важности мне не хватает ни родословной, ни выдержки, ни желания соответствовать. Тем не менее на этой ступени твое мнение уже нельзя безбрежно смахнуть со стола вместе с гранильной пылью. Окружающим придется прислушиваться, прежде чем воротить нос от моего происхождения.
Людей моего склада крайне редко выдергивают наверх из чистого эстетического удовольствия. Раз социальный лифт летит с такой скоростью, значит, наверху уже подготовили конкретное рабочее место.
Карета тем временем уже закладывала вираж к особняку Воронцова. За стеклом продолжала кружить метель, свет фонарей выхватывал из полумрака темную обивку сидений. Я еще раз мысленно отметил, как спокойно Воронцов встретил известие о баронстве, и окончательно решил, что не ошибся с адресом сегодняшнего разговора.
Особняк Воронцова встречал своих хозяев. В прихожей царило приятное тепло, приглушенный свет ложился на ковры. Невидимая прислуга материализовалась в нужный момент. Скинув шаль, Варвара Павловна сразу перехватила бразды правления — по полному праву хозяйки дома. В глубине коридоров тут же ожили двери, зазвучали приглушенные голоса, зазвенело столовое серебро.
Обернувшись к мужу, она распорядилась:
— Я займусь ужином. Вы пока побеседуйте. Однако, ради всего святого, обойдитесь без превращения гостиной в боевой штаб.
— Постараемся, — отозвался граф.
Я промолчал. Запал для светских пикировок иссяк окончательно. Опереться обеими руками на набалдашник-саламандру было легче, чем выдавливать из себя ответную шутку.
  
Задержав на мне проницательный взгляд, Варвара Павловна удостоверилась в нешуточности моего визита. И тут же удалилась, на ходу раздавая лаконичные указания слугам.
Хозяин проводил меня в небольшой кабинет, явно предназначенный для бесед тет-а-тет. Функциональное пространство, лишенное декоративной пышности: массивный стол, удобные кресла, географические карты на стенах, полки с книгами да пара строгих папок. Плюс графин с двумя бокалами. Отличное место для умственной работы.