Ювелиръ. 1811 (СИ)

— Хватило бы у дворецкого полномочий тихо и без лишнего шума сдвинуть график?
— Вполне, — неохотно признал агент. — Он управляет конюшней, раздает пропуска на выезд. Точно знает очередность подачи экипажей. Придержать курьера под предлогом заминки барина для него плевое дело. Шепнуть в людскую ложные сведения, сослаться на неразбериху, вариантов масса.
Толстой разразился витиеватой матерной тирадой.
  
— Неразбериха, — выплюнул он. — Великолепно. Резня в Москве у нас теперь проходит по ведомству дворовой суеты.
Воронцов терпел гнев Толстого, потому как знал, что тот готов ринутся в Москву на помощь Григорию, но он нужен был здесь. Поднявшись, Алексей Кириллович подошел к окну. Сквозь стекло на него равнодушно пялилась ночная столица. Несколько секунд он разглядывал собственное отражение, мысленно выстраивая цепочку доказательств.
Француз при русском дворе. Идеально вышколен, обходителен, полезен абсолютно всем, и именно поэтому всегда остается себе на уме. Прямая работа на французский кабинет? Сомнительно, слишком топорно, они бы давно его раскусили. Гораздо вероятнее выглядел иной сценарий. Работа на вдовствующую государыню, доклад сведений за процент, мелкие подглядывания в пользу светских сплетников. Подобная публика предпочитает банально греть уши в разных гостиных, продавая крохи сведений каждому, кто готов платить.
Развернувшись на каблуках, он уставился на Толстого.
Впрочем, мысль о прямом парижском следе не отпускала. Алексей Кириллович уставился в темное стекло, за которым виднелся надменный Петербург. Внешне империя наслаждалась благами Тильзитского мира, но всякий человек, имеющий доступ к государственным тайнам, ощущал запах пороха.
Воронцов вспомнил свой недавний разговор с Михаилом Михайловичем Сперанским. Государственный секретарь принимал его поздно ночью, лицо государева любимца казалось серым от усталости, а на столе высилась пухлая стопка бумаг, доставленных из тайной экспедиции почтамта, где занимались вскрытием и чтением чужих писем.
— Вы заблуждаетесь, Алексей Кириллович, полагая, что люди Бонапарта еще не тут, — с пугающей убежденностью произнес тогда Сперанский, постучав пальцами по депешам. — Авангард корсиканца расквартирован в Петербурге. Они обедают в наших гостиных, учат наших детей, причесывают наших жен и продают нам бриллианты.
В тот вечер Сперанский раскрыл ему подлинную картину того, как глубоко парижский кабинет запустил свои корни в столичное общество. Посол Арман де Коленкур изо всех сил пытался сохранить мир между двумя империями, но за его спиной, в тени посольства, действовали совсем иные люди. Тайные эмиссары французского министра полиции Савари плели свою паутину.
Только в декабре люди Сперанского сумели негласно перехватить почту французского курьера, направлявшегося в Варшаву. То, что открылось в перлюстрированных письмах, повергло в шок даже императора Александра. Парижские соглядатаи описывали и численность русских полков на западной границе, и детально докладывали о настроениях при дворе. Они знали в точности, кто из великих князей ропщет на Тильзитский договор, каковы истинные долги знатнейших семейств, и с кем ведет тайные беседы вдовствующая государыня Мария Федоровна, люто ненавидящая Наполеона.
Вскрылась целая сеть тайных корреспондентов, опирающаяся на французскую диаспору. Сперанский тогда с горечью заметил, что у каждого знатного русского семейства есть гувернер, компаньонка или метрдотель родом из Франции, и многие из них почитают своим патриотическим долгом отправлять отчеты в Тюильри. Особую же ярость у французов вызвало обнародование нового таможенного тарифа в последний день минувшего года. Указ, ударивший по ввозу предметов роскоши из Франции, заставил торговцев и ювелиров взвыть от негодования. И именно в этой среде недовольных французские шпионы черпали самую верную информацию и находили самых исполнительных помощников.
Мог ли этот юсуповский дворецкий оказаться одним из винтиков в автоматоне Бонапарта? Несомненно. Человек его положения имел идеальный доступ к разговорам знати, к графикам выездов, к бумагам хозяина. А мастер Дюваль, чье французское сердце наверняка обливалось кровью не только от успехов русского ювелира-выскочки, но и от новых пошлин на лионский шелк и парижские украшения? Вполне возможно, что личная месть и поручение из посольства сплелись воедино. Устранение набиравшего силу русского дельца, имеющего вхожесть в высшие сферы, могло быть выгодно тем тайным силам, что готовили империю к потрясению, стремясь ослабить ее изнутри, посеять хаос и лишить двор надежных людей.
И все же, интуиция подсказывала Воронцову, что в данном случае парижский кабинет ни при чем. Французские соглядатаи, как убедился Сперанский, действовали тоньше. Они предпочитали шантаж и воровство. Резня средь бела дня на улицах древней столицы, громкий скандал с разгромленными экипажами — это не про Савари.
— Расклад прескверный. Этот француз-дворецкий давно мозолил мне глаза.
Толстой устало потер лицо.
— Думаете, его использовали вслепую?
— Я уверен в другом, — отчеканил Воронцов. — Кто-то придержал гонца и шепнул измененное время.
В кабинете больше никто не спорил, осознавая мерзость и эффективность этого механизма.
— Получается, Григория сдали еще у крыльца, — констатировал граф.
— Верно, — подтвердил Воронцов.
Полуночный Петербург сохранял видимость покоя. В окнах особняков продолжали тлеть огни.
Разбор архангельских депеш и усадебного саботажа привел к выводу о том, что Григорий на несколько часов лишился невидимого щита. Воронцов мог бы и дальше бесконечно препарировать хронологию предательства юсуповской дворни. Однако реальность диктовала иные правила, сам ювелир оставался в Москве, его местонахождение было неизвестно, а значит, приоритетом становилась организация нового контура защиты.
Оторвав взгляд от донесений, Алексей Кириллович скомандовал:
— Пишите.
Письмоводитель коршуном навис над листом.
— Срочная депеша. Поднять людей и перевернуть город вверх дном. Искать Григория Пантелеевича. Шерстить богадельни, почтовые дворы, ямские станции и питейные заведения. Обнаружив — аккуратно взять под крыло, обеспечив защиту.
Перо яростно заскрипело по бумаге, фиксируя приказ.
— Дальше, — продолжил Воронцов. — Передайте нашему прикормленному чиновнику: исключить розыск, не допустить облав по трактирам. Наша цель — обеспечить безопасность ювелира в тишине.
Толстой одобрительно подобрался.
— Здравая мысль. Нужен розыск по горячим следам. Раз он дотащил Ивана до лекаря, значит, следом начнет искать крышу над головой и верных людей.
Раскидав оперативные задачи, Алексей Кириллович наконец повернулся к двум неприметным фигурам, которые успели вернуться с новыми сведениями. Первый досконально знал изнанку столичного ремесленного мира. Второй специализировался на теневых посредниках — той мутной породе стервятников, что сводит заказчиков преступлений с исполнителями.
Сухопарый осведомитель по ремесленникам прочистил горло.
— Московская картина пока напоминает лоскутное одеяло, Алексей Кириллович. Нападавшие выбиваются из вида уличной шпаны. Работали в глухой тишине, кошельками не интересовались. Целенаправленно крушили экипаж, пытаясь достать Григория Пантелеевича. Одного из отходящих бойцов опознали складские артельщики. Мутный тип, крутится возле мастеровых. Завсегдатай грязных подрядов, где перемешаны люмпены, подмастерья и скупщики краденого. В московской теневой среде проскользнули упоминания некоего «француза» или «мастера».
  
Толстой вскинул голову.
— Дворецкий?
— Граф, давайте обойдемся без преждевременных ярлыков, — осадил его Воронцов.
— Алексей Кириллович, надо спасать Гришу с Ваней.
— И все же, — непреклонно продолжил Воронцов, игнорируя графа, — излагайте дальше.
Осведомитель обозначил легкий поклон:
— Мои люди проследили и выяснили, что этот мастер — ювелир. Дювалб.