Ювелиръ. 1811 (СИ)

Рядом с моей чашкой тускло поблескивали кусок золота и небольшой сапфир. Учебную латунь и мусор для проб мы оставили в прошлом.
— Садись, — бросил я.
Мальчишка послушался не сразу. Переведя взгляд с золота на камень, а затем на мое лицо, он сразу сообразил что к чему.
— Это тебе работа, — сказал я. — Перстень.
Он нервно моргнул медленно присаживаясь.
— Мне?
— Тебе. И делать будешь сам. Полноценный перстень. Думай сам. Сделаешь, получишь награду.
  
Парень молчал, он явно напрягся.
Я приглашающим жестом указал на материалы. Только после этого Прошка потянулся к золоту обеими руками и с предельной осторожностью. В его жестах читалось некое уважение к металлу, которое я всегда ценю в мастерах. Выходит, уроки пошли впрок.
Застывшая у дверей Анисья смотрела на сына с такой распирающей гордостью, что я благоразумно воздержался от дальнейших комментариев. Лишняя похвала в подобные моменты размягчает характер. Молча придвинув к ученику сапфир, я добавил:
— Камень тоже твой. Только аккуратнее. Сначала думай, потом берись за инструмент.
Его взгляд выражал такую щенячью преданность, что удержать серьезное лицо стоило немалых трудов.
— Спасибо, Григорий Пантелеевич.
— Благодарности оставишь на потом, когда изделие будет не стыдно взять в руки.
Тут парень наконец расплылся в широченной улыбке, растеряв напускную солидность. Все правильно, в этом возрасте человек имеет полное право на радость.
Спустя час, я покинул поместье, сразу после того, как получил ответ от Фигнера. Прошка остался на крыльце, разрываемый счастьем и страхом ответственности.
Стоило мне забраться в экипаж, как Иван тронул лошадей. Тракт расстелился впереди длинной лентой.
Утренние часы созданы для размышлений. На станциях ямщики меняли упряжки сноровисто, без лишней суеты. Глядя в окно на бесконечные белые поля и темные щетины лесов, я ловил себя на странном чувстве. После визита к Коленкуру дышать стало свободнее. Наверное, из-за того, что само дело сдвинулось с мертвой точки, все гештальты закрыты. Да и баронство получил, что было поистине неожиданным.
Фигнера мы подобрали на условленном выезде.
Офицер дожидался кареты возле трактира. Имущества с собой было немного, эдакий спартанский багаж: плащ, шапка да увесистая кожаная сумка, прижатая к боку. Он держал ее крепко, наверняка внутри покоились важные бумаги.
Поздоровавшись и поблагодарив за место, «попутчик» устроился на сиденье.
Первый час обошелся практически без разговоров. Перебросились парой фраз о крепчающем морозе, состоянии станций да целесообразности замены лошадей до Новгорода, Фигнер изъяснялся исключительно по существу.
После второй смены лошадей офицер поинтересовался целью моего визита в Архангельское. Я выдал стандартную, заготовленную версию: сугубо деловой интерес, требующий личного присутствия вдали от столичной суеты. Он принял ответ без попыток поковыряться в деталях. Вскоре разговор свернул на армейские рельсы.
Сведения о его недавнем возвращении с юга у меня уже были. Оставалось лишь дождаться удобного момента для повода развить тему.
Скидывая плащ на очередной станции, Фигнер неловко дернул плечом. Крошечная, смазанная заминка, но наметанный глаз фиксирует такие вещи.
— Ранение? — негромко поинтересовался я.
Бросив на меня быстрый взгляд, он отозвался:
— Почти затянулось.
— Турки?
— Они.
Фигнер устроился поудобнее и разговорился. О Рущуке он рассказывал с заметной неохотой. Вырисовывающаяся картина поражала. Слякоть окопов, теснота сап, люди, неделями гниющие в земле под огнем турок.
— На войне, — произнес Фигнер после затяжной паузы, глядя в окно, — быстро излечиваешься от тяги к красивым фразам. Там главенствуют выживание и результат, дошел ты до цели, разглядел ли нужное, успел ли вернуться.
— За тот самый ров вас и наградили Георгием, — заметил я, углядев награду на мундире.
По лицу офицера скользнуло раздражение.
— За ров, за сапы, за общее усердие. Штабные писари обожают сливать эту грязь в один красивый абзац.
— А в реальности?
Помедлив, он пожал здоровым плечом.
— В реальности требовалось выяснить точную глубину. Гнать солдат вслепую на убой никому не улыбалось. Пришлось идти.
Пожалуй, впервые за долгое время мне встретился человек, не нуждающийся в искусственном раздувании амбиций. Такому достаточно указать цель. Дальше останется только наблюдать, как он потащит ее на себе.
Уловив мое затянувшееся молчание, Фигнер усмехнулся:
— Наградные листы всегда выглядят опрятнее, чем то, что происходит на самом деле на войне. На деле там грязь и изматывающее ожидание. А еще тотальная скука. Упоминать скуку в реляциях почему-то считается дурным тоном.
— Скука, видимо, портит героический антураж.
— Тем не менее львиная доля храбрости зиждется именно на умении переносить эту скуку, сохраняя ясность рассудка.
С каждой новой верстой крепла уверенность в том, что упустить такого человека я просто не имею права.
Откровенное презрение к дешевой воинской славе сквозило в каждом слове Фигнера. Офицера занимала механическая, рабочая изнанка процесса.
Рассказ о Рущуке был интересным. В сапах восприятие времени меняется. Оно измеряется интервалами между залпами, успешными сменами караула или роковыми ошибками.
— Осадная служба, — произнес офицер, глядя в темноту за стеклом, — мгновенно вышибает дурь. С высоты строевого смотра война предстает масштабным полотном: маневры, корпуса, фланги, громкие имена. Стоит оказаться в траншее…
Он слегка повернул голову.
— Первое время после ранения мечтаешь о покое. Зато потом начинает дико бесить факт, что процесс идет мимо тебя. Для пригодного к делу человека это болезненно.
Настоящая ценность специалиста делает вынужденное бездействие невыносимым, превращает собственное увечье в помеху.
— Выходит, отсиживаться в лазарете вам претит, Александр Самойлович?
— Любой нормальный офицер тяготится бездельем, — пожал он плечами. — Разница в том, что одни покорно ждут выздоровления, тогда как другие активно ищут возможность вернуться в строй.
Дальше разговор перекинулся на общие вопросы кампании. Столичной публике турецкая война представлялась далекой рутиной — бесконечными схождениями и расхождениями армий на южных рубежах. Реальность состояла из повальных болезней и гнетущей осадной тоски.
По мере разговора, Фигнер раскрывался все шире. Блестящее образование Фигнера производило сильное впечатление. Офицер виртуозно жонглировал французскими поговорками, мимоходом поправлял цитаты немецких генералов и с легкой усмешкой отмечал превосходство итальянских ругательств при оценке отвратительного армейского снабжения. Подобная порода людей всегда вызывала у меня искреннее восхищение. Свой недюжинный интеллект они используют как инструмент.
Вдобавок к острому уму в офицере обнаружилась практическая жесткость. Спокойные рассуждения о ночных вылазках и трезвое отношение к противнику говорили о том, что ради успеха дела этот человек хладнокровно перешагнет через любую сентиментальность.
Отсутствовала в нем и суетливая карьерная алчность, свойственная выходцам из низов. Статус сына псковского вице-губернатора о многом говорил. Имея столь прочный фундамент, человек выбирает смертельный риск исключительно по собственной воле.
Фамилия Фигнера слишком много значила для человека из двадцать первого века. Текущий образ молодого офицера невольно накладывался на будущую легенду. Грядущая охота на французов, дерзкие ночные рейды. Он был гением Отечественной войны.
Жребий брошен: этого человека следовало держать на коротком поводке.
  
Храбрость и интеллект по отдельности встречаются часто. Фигнер же обладал уникальным сплавом: острый ум, знание языков, вкус к тяжелой работе и отсутствие моральных терзаний при выполнении приказа.
Идеальный актив. Бери и используй.
Ирония ситуации заключалась в невозможности немедленной вербовки.