Кот Шредингера (СИ)

Ответом мне послужил нервный всхлип Лиз.
Стадион продолжал улюлюкать, но Роз уже не слышала. Она подхватила нас и, пошатываясь от пережитого стресса, направилась на трибуну. А я продолжал размышлять. Нелогичность Себастьяна раздражала меня больше, чем перспектива быть раздавленным корнями. В этом мире всё должно было иметь свою цену. И мне очень не нравилось, что я не знал, кто и за что здесь только что заплатил.
    
Глава 14
 
Глава 14
Пальцы ныли. Камень под когтями крошился, как старое печенье. Каждое подтягивание отдавалось в спине тупой выматывающей болью. Я полз вторым, глядя на пятки Фарида, который ввинчивался в скалу с вызывающей легкостью.
— «Смотри, куда ставишь лапы», — прилетело сверху по ментальному каналу. — «Один сорванный камень — и ты полетишь вниз, собирая все выступы своей тушей. И я вместе с тобой, если нас услышат грифоны».
Я промолчал. Экономил дыхание. Легкие работали как кузнечные мехи, гоняя раскаленный воздух. Сверху несло аммиаком, тухлым мясом и чем-то еще — резким, птичьим. Мы почти добрались.
Наконец, Фарид добрался до вершины. Он подтянулся и исчез из виду. Я выждал секунду, вогнал когти поглубже в трещину и рванул себя вверх. Перевалился через острый гребень, замирая.
Гнездо было огромным. Груда веток, костей и обрывков шкуры. В лунном свете твари казались кучами грязного белья, если бы это белье не весило по полтонны и не имело клювов размером с мою голову. Десяток грифонов. Они спали, издавая тяжелый свистящий хрип. Воздух здесь был густым и липким от их дыхания.
— «Замри», — передал Фарид. — «Дыши вполсилы. Если хоть одна курица-переросток проснется, нам придется прыгать вниз без парашюта».
Я вжался в холодный камень. В голове пульсировало. Это не сон — вонь в ноздрях стояла слишком натуральная, до тошноты. В снах Симона запахи всегда были… приглаженными. А здесь воняло реальным дерьмом. Это обнадеживало и пугало одновременно.
Фарид двинулся вперед. Беззвучно. Его огромная туша скользила по гнезду, не задевая ни единой веточки. Я смотрел и запоминал. Он не переставлял лапы, он словно перетекал, контролируя каждый сантиметр мышц.
Первая птица даже не дернулась. Фарид просто пережал ей горло и точным движением когтя вскрыл артерию у самого основания черепа. Кровь брызнула на ветки, зашипела, но грифон лишь глубже вздохнул и обмяк. Фарид уже был у следующего.
Никакой лишней возни. Никаких красивых жестов. Просто профессиональная работа по устранению биологических объектов.
— «Смотри на сочленения», — мелькнуло в голове. — «У них слабая точка под загривком. Один точный удар — и связь мозга с телом разорвана. Это как снимать тонкий слой жира, не повреждая само мясо».
За несколько минут девять тварей превратились в безжизненные кучи с перьями. Без единого звука. Остались двое — самые здоровые, на самом краю гнезда. Фарид подошел к ним и нанес два быстрых, оглушающих удара по головам. Хрустнуло, но не смертельно. Птицы просто «выключились».
Я выдохнул и поднялся, ощущая, как затекли ноги.
— «Где так наловчился?» — спросил я, подходя ближе.
— «Когда копаешь землю годами, учишься убирать лишнее так, чтобы ничего не задеть и не испортить. Жизнь или камень — разницы мало. Принципы одни и те же».
Мы начали накладывать печати. Пришлось вскрыть вены на руках. Моя кровь — темная и вязкая — неохотно мазала перья грифонов. Фарид чертил знаки быстро, почти не глядя. Символы впитывались в плоть, заставляя птиц вздрагивать.
Когда всё было закончено, я потянулся к ближайшей туше. Хотелось поскорее убраться отсюда.
Тяжелая лапа Фарида легла мне на грудь, отталкивая.
— «Куда собрался?» — мысль была холодной и трезвой.
— «Вниз. Подальше отсюда».
— «Сядешь на него сейчас — и через минуту будешь размазан по скалам. Это не домашний пес. Ты должен понимать, как это работает, иначе ты просто балласт».
Я замер, сжав челюсти. Злость была, но короткая. Он был прав, и это бесило больше всего.
— «Слушай. Прямой контроль — это для самоубийц. Через печать ты будешь чувствовать направление, но не пытайся рулить каждым взмахом. Птица знает воздух лучше тебя. Твоя задача — задавать вектор. Чувствуешь, что крылья у нее тяжелеют — ищи восходящий поток. Видишь облака? Там лифты. Входишь в спираль и просто держишь равновесие. Дай ей парить. И не смей дергаться, если она решит пикировать. Она ловит скорость, а не пытается тебя убить. Пока что».
Я слушал, впитывая каждое слово. Это была тактика. Понятная и логичная.
— «А если она сорвется в штопор?»
— «Значит, ты плохо ее чувствуешь. Просто не мешай ей жить, и она донесет тебя куда надо. А теперь спать», — передал Фарид и просто рухнул там, где стоял, привалившись к теплому боку грифона. — «Четыре часа до рассвета. Воздух будет спокойнее».
— «Ты серьезно? Спать на горе трупов?»
— «Если свалишься от усталости в воздухе — я тебя не поймаю. Спи. Печать разбудит, если кто-то чужой сунется в круг».
Я сел, опершись спиной о спящую птицу. Тепло от нее шло живое, пахучее. Я закрыл глаза, но тут же открыл. Страх, что это — очередная петля Симона, сидел внутри, как застрявшая кость.
Я начал проверку. Сжал кулак так, что когти впились в ладонь. Боль была. Медленная, нудная. Я начал считать пульс. Раз. Два. Три… В снах ритм всегда сбивался, если на нем сконцентрироваться. Здесь он был ровным. Ну или в этот раз сон был реальнее чем раньше.
— Десять… — подумал я. — Если на «десять» я не проснусь в камере — значит, это реальность. Паршивая, вонючая, но реальность.
Я досчитал до десяти. Мир остался на месте. Хрипели грифоны, далеко внизу шумел лес, Фарид сопел рядом.
Я провалился в сон мгновенно, словно меня ударили обухом. Мне давно уже не снились красивые пейзажи. Так и сейчас. Мне снилась Клэр, которая стояла на берегу и смотрела, как я падаю в море, а мои крылья превращаются в бумагу. Но даже этот кошмар был лучше, чем пустота камеры.
Печать в затылке не просто разбудила меня — она ввинтила в мозг раскаленную иглу. Я подскочил, едва не наступив на крыло грифона, и тут же ощутил, как к горлу подкатил горький ком. Четыре часа сна на горе трупов пролетели как одна секунда. Воздух был ледяным, предрассветным, он пах озоном и замерзшей кровью.
Рядом Фарид уже возился со своей птицей. В сумерках он казался бесформенным пятном, но движения были быстрыми, нервными.
— «Пора», — прилетело от него. Коротко, без лишних соплей. — «Ветер сменился. Сейчас идеальный поток, чтобы сорваться с этой полки. Садись. Ноги заводи за суставы крыльев, там есть выемки. И держись не за перья — они вырвутся вместе с кожей. Вцепляйся в костяные наросты на загривке».
Я вскарабкался на спину грифона. Тварь была теплой, ее мышцы под моей кожей перекатывались, словно живые канаты. Запах дикого зверя бил в нос, вышибая остатки сна. Я завел ноги, куда было сказано, ощущая, как когти птицы скребли по камню, высекая искры.
— «На счет три», — передал Фарид. Его птица расправила крылья, и в этом движении было что-то зловещее, как будто раскрылся гигантский кожаный веер смерти. — «Раз. Два…»
На «три» он просто исчез из поля зрения, рухнув вниз. Мой грифон, ведомый печатью, не стал ждать. Он оттолкнулся мощными лапами, и мир под моими ногами просто перестал существовать.
Сердце, кажется, забыло, как биться. Желудок мгновенно переместился в район кадыка. Мы падали в абсолютную пустоту. Свист ветра в ушах превратился в рев пикирующего бомбардировщика. Километры пустоты под брюхом птицы казались физически ощутимыми — огромная холодная пасть, готовая сомкнуться на нас. Я вцепился в костяные гребни так, что пальцы побелели. Если я сейчас сорвусь, я даже заорать не смогу — легкие просто сплющит давлением.
  
Грифон внезапно расправил крылья. Удар был такой силы, что я едва не перекусил себе язык. Позвоночник хрустнул, а перед глазами на мгновение поплыли кровавые пятна. Нас не просто подхватило — нас буквально выстрелило вверх. Перегрузка вдавила меня в спину зверя, превращая внутренности в однородное пюре.