Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)
Замечаю Голицыных еще с крыльца: Август сложил руки на груди и плечом подпирает дверной косяк у ларька. Его необъятная хоккейная сумка льнет к ногам, как верный пес. На ступеньках, поднявшись на цыпочки, балансирует Юлик. Маленький нос липнет к стеклу с ассортиментом, и, вероятнее всего, с той стороны прилавка баба Нина наблюдает любопытный поросячий пятачок. Вид у Юлика серьезный. Еще бы! Эскимо, рожок или фруктовый лед? Старший брат разрешит купить всего одну сладость, прогадать точно нельзя.
Бесшумно подскакиваю сзади. Ступаю тихонько, чтобы Август не слышал шагов, и закрываю ему глаза. Он вздрагивает, но не отстраняется, наоборот, мягко накрывает мои костлявые руки теплыми ладонями.
— Угадай кто. Одна попытка, — говорю я, а сама чувствую, как его губы растягиваются в улыбке. Скорее бы увидеть его сияющую мордашку.
— Так… Дай-ка подумать… Крадется, как ниндзя, умеет обращаться с оружием, балуется предсказаниями. Кунг-Фу Панда?
— Ты проиграл, это всего лишь я, — убираю руки с его лица, разворачиваю к себе и целую в губы — горячо и жадно. — С тебя мороженое.
— Вера, приве-е-е-т, — Юлик бросается ко мне с объятиями, да так, что едва не сбивает с ног.
Август раздает нам по шуршащей, дышащей морозом упаковке, тут же разворачивает свой рожок и с таким детским восторгом впивается в него, что я начинаю хохотать. Мое предсказание действительно сбылось, Август в безопасности. Все как я и говорила: он в полуметре от меня, с удовольствием уплетает рожок. И, кажется, это то самое зрелище, которое я хотела бы наблюдать каждый день. До конца жизни.
Август вытирает рот ладонью, но на лице все равно остается мороженое. Хочу снова наброситься на него с поцелуями и облизать эти сладкие губы, но стараюсь держать себя в руках. Он подбирает с асфальта спортивную сумку, перебрасывает через плечо.
— Мама в порядке… — начинает он, голос звучит ровно. — Врачи говорят, сотрясение сильное, но без осложнений. Через пару дней выпишут.
Я молча киваю, знаю, что ему тяжело вспоминать вчерашний день.
— И еще… — Он делает шаг ко мне, его лицо становится совсем серьезным. — Мне жаль. Прости за все, что тебе пришлось пережить у нас дома. Я буду осторожнее впредь и прослежу, чтобы вы с отцом больше никогда не пересеклись.
Его слова обжигают. Август не в курсе, что вчера я добровольно подписалась на то, от чего он так рвется меня оградить. Пусть я и внесла в документ вымышленное имя, но моя персона, во всей красе представшая перед мучителем, состояла из плоти и крови. Денис Голицын знает, что найти меня проще простого: я никуда не денусь от Августа. Он все это уже проходил с Настей.
Поправляю ремень на плече Августа, чтобы не встречаться с ним взглядом. Я сделала осознанный выбор и довольна тем, что Денис купился на мою уловку. Теперь главное — не выдать свою тайну.
— Август, спасибо за опеку, но я взрослый человек. Думай лучше о собственной безопасности: кислородную маску в первую очередь стоит надеть на себя.
— Кстати о масках. — Он лукаво выгибает бровь, достает из сумки хоккейный шлем и водружает мне на голову. — Как смотришь на то, чтобы остудить пыл? Сгоняешь со мной на тренировку? Последишь за Юликом, пока я буду на льду, посмотришь, как я катаюсь. — Он подмигивает мне, кокетничает, и я чувствую себя смущенной семиклассницей.
— Не рановато ли для тренировок? Дай ушибам пройти. Как ты себя чувствуешь?
Тяжелый шлем съезжает мне на лоб, волосы лезут в глаза, и я неловко пытаюсь сдуть непослушные пряди. Юлик тычет в меня пальцем и заливается:
— Ты похожа на космонавта!
— Спасибо, — фыркаю я. — Очень лестно.
Август смотрит на меня, и в его глазах — смесь нежности и озорства, от которой у меня каждый раз подкашиваются колени. Все внутри замирает и одновременно поет, меньше всего я хочу занудствовать. Больше всего я хочу на каток! Все это так ново — быть кому-то нужной.
— Ладно, космонавтка, — Голицын легонько щелкает пальцами по каске, игнорируя мою неумелую заботу, — электричка через тринадцать минут. Ты в деле?
Я беру Юлика за руку, крепко сжимаю его липкие пальцы, и мы втроем мчимся к платформе. Впереди настоящее лето. Такое, о котором я даже мечтать не смела.
***Дни несутся вперед неумолимо, как поезд, в последний вагон которого мы так ловко заскакиваем. Череда разнообразных событий сливается в жаркое, счастливое пятно.
Лето пахнет скошенной травой и клонящимися к земле пионами. А его звуковая дорожка — это скрип велосипедных цепей и раскатистый гром. Главным вкусом этого лета становится необъятный урожай клубники, от сладости которой жжет губы, а на руках проступает сыпь.
Вечера такие длинные, что мы с Августом успеваем наговориться обо всем на свете. Кроме одного, конечно: я молчу о цене, которую уплатила за это лето. Пятьдесят две недели. Ровно столько времени у меня есть, чтобы навсегда обезвредить угрозу.
Алла возвращается домой в тревожном состоянии. Сначала она вздрагивает от каждого шороха, прислушивается к шагам на крыльце. Но дни идут, а опасность так и не объявляется. И лишь одной мне известно почему: Голицын-старший связан по рукам и ногам собственной одержимостью. Пункт 4.4, который я добавила в рукописный контракт, работает против него — он не смеет показываться в окрестностях поселка ближайший год. Если нарушит условие, то уже не сможет пригрести к рукам столь желанный трофей. И судя по тому, как терпеливо он соблюдает положения договора, цель оправдывает средства.
Оставшаяся без грозного покровителя семья потихоньку выдыхает. Человек — существо, которое быстро адаптируется к заданным условиям. То же самое случилось и год назад, когда Настя по неопытности выступила случайным громоотводом. Сейчас эту роль взяла на себя я, но разница в том, что время, которое удалось приобрести, я собираюсь использовать продуктивно.
Мне необходимо начать проработку подушки безопасности, Седов твердит об этом изо дня в день. Но прежде чем перейти к холодному расчету и манипуляциям дорогими мне людьми — в частности Августом, — я хочу, чтобы он получил свои долгожданные каникулы. Скучные, человеческие, настоящие. Те, что показывают в нашумевших фильмах: с велосипедными гонками по пыльным дорогам и проникновением в дома с привидениями, со спонтанным купанием на закате и ночными разговорами на крыше. А еще — с поцелуями, которые умеют не просто останавливать, а даже обращать время вспять.
И только когда лето, перенасыщенное праздным безобразием, переваливает за экватор, я рискую завести разговор о будущем: мне нужно, чтобы через год Август мог восстановиться в американском университете, куда поступил.
— Вера, я никуда без вас не поеду. Без мамы, без Юлика. И без тебя… Оставь уже эту затею, — сопротивляется он.
— Я знаю, что моей мечты — навсегда смыться из поселка Воровского — недостаточно, чтобы ты принял меры. Но Юлик и Алла достойны начать все с чистого листа. Сам посмотри, отец уже сейчас по каким-то причинам сменил гнев на милость. Ты же видишь, что он присмирел. Может, он ментально исцеляется, может, работает над собой. В кругах, где он вращается, было бы крайне престижно похвастаться сыном — игроком НХЛ. Ради подобного статуса не грех и жену с младшим отослать в Штаты, чтобы сопровождали звезду спорта. И на этот случай у вас все должно быть предусмотрено: документы о поступлении, паспорта, визы, знание языка.
Он молчит, и я вижу, как внутри у него сражаются две личности. Первая — рациональная: нужно жить сегодняшним днем, решать проблемы по мере поступления. И вторая — глубинная, которую своей методичной промывкой мозгов я осторожно выманиваю из скорлупы.
Идея, что я ему навязываю не туманная картинка, а четкий кадр, который теперь должен периодически вспыхивать перед глазами: он на льду, в униформе с логотипом НХЛ, а где-то на трибунах, в безопасности, сидят мама и Юлик. Я знаю, что это видение окрылит его. Да, он не верит в исцеление отца, по опыту знает, что тот взял лишь временную передышку от раздачи телесных наказаний. Но мой настойчивый, почти детский оптимизм пробивает брешь в его броне. Он не может сказать «нет» моей из ниоткуда взявшейся американской мечте, даже если считает ее наивной и глупой. Это не в его правилах. Сам того не ведая, он плавно поддается на манипуляцию.