Когда сталкиваются звезды (ЛП)
Джаз-клуб на Логан-сквер располагался на половину лестничного пролета ниже уровня улицы. Помещение было крошечным и темным, с разномастными стульями, липкими столешницами, за которыми сидела эклектичная толпа хипстеров, биржевых спекулянтов и жителей пригородов. Играл мягкий интроспективный джаз. Сдержанный и мелодичный, с запаздывающим ритмом ударника, идеальный контрапункт к бурлящему эмоциональному беспорядку, в который превратилась Оливия.
Сегодня наступала их последняя ночь в отеле. Завтра Оливия переедет обратно в квартиру, которую сняла незадолго до начала тура, а Тад вернется в свою. Завтра она пойдет на первую репетицию. Завтра их отношениям придет конец.
Она смотрела на сжимающую стакан со скотчем руку Тада. Эти сильные, умелые пальцы так же прекрасны, как и все в нем. На сегодняшний вечер он оделся довольно сдержанно: джинсы, черная футболка с длинными рукавами и «Виктори 780». Никаких ярких цветов или модного кроя — лишь пара дизайнерских лоферов и голые лодыжки в качестве единственной уступки, которую Тад сделал своему статусу модника. Как бы Оливии ни нравилось злить его по поводу выбора одежды, он носил все с шиком.
Сейчас бы им находиться в постели, но нет, Тад, казалось, так же, как и она, не хотел доводить эту последнюю ночь до ее естественного завершения. Оливия сосредоточилась на музыке. Если только она позволит своему разуму отвлечься, то упустит красоту прошлой ночи, ночи, которую хотела бы сохранить в памяти навечно.
Тад потягивал скотч. Оливию беспокоил желудок, поэтому она отказалась от единственного бокала вина. Комбо перешел в знаменитую «Прольется дождь или выглянет солнце» Рэя Чарльза. Ей хотелось выйти на сцену в этом захудалом джаз-клубе, закрыть глаза и позволить литься изнутри темным нотам. Она могла бы стать джазовой певицей. Переписать свою карьеру, путешествуя из одного джаз-клуба в другой, исполняя все старые известные композиции. Она любила джаз и хорошо его исполняла.
Но не джаз у нее в крови. А опера ей не светит. Тад, может, и не станет болтать о проблемах с ее голосом, но в тот момент, когда Серджио услышит ее пение — в тот момент, когда кто-нибудь в Муни услышит ее пение, — все поймут, что что-то не так. Ее голос достаточно хорош для оперной труппы маленького городка, но не для Муни. Не для Королевского оперного театра, «Ла Скала» или театра «Колон» Буэнос-Айреса. Не для Лирического театра Чикаго, Баварской государственной оперы в Мюнхене или Гранд-опера в Париже. Тем более не для нее самой.
Тад подарил ей улыбку влюбленного, ласковую и полную обещаний. Но единственным обещанием между ними стояла еще одна ночь секса, и это внезапно показалось какой-то пошлостью, что совершенно никуда не годилось. Впрочем, в том, что они делили последние несколько ночей, не было ничего пошлого. Оливия снова устремила взгляд на сцену, решив отогнать грусть и наслаждаться каждым уходящим мгновением.
Они торчали в джаз-клубе до полуночи, формально пошел уже их четвертый день, но Оливия решила не быть такой уж педанткой. Вернувшись в отель, они долго и медленно занимались любовью, почти не разговаривая. Она никогда еще так не осознавала болезненность, уязвимость, глядя на снявшего публичную личину человека, которого любила, тесно прижимаясь к нему всем телом. Еще не рассвело, когда Оливия открыла глаза. Она соскользнула с кровати, стараясь не разбудить Тада. Даже во сне он казался совершенным. Сморгнув слезы, она отвернулась и крадучись вышла из комнаты.
* * *Оливия выскользнула из его постели, как тать в ночи, хотя уже наступило пять утра. Тад слышал, как она уходила, но ему требовалось собраться с мыслями для предстоящего разговора, и он притворился спящим. Ей предстояло явиться в Муни сегодня в десять утра, но сначала им нужно рассчитаться с отелем.
Через три часа, после душа, нескольких телефонных звонков и двух чашек кофе, Тад стучался в ее апартаменты в районе Ривер-Норт в Чикаго. Их личные счета больше не стояли первым пунктом в его повестки дня.
Оливия открыла, идеально собранная — темные брюки и белая блузка с расстегнутым воротником, с выставленным на всеобщее обозрение ожерельем с искусственным рубином размером с голубиное яйцо. Выражение ее лица смягчилось, но только на мгновение, прежде чем она глянула на него так, будто он зашелестел конфетной оберткой посреди ее арии.
— Как ты вошел?
— Да просто запрыгнул в лифт с одним из твоих соседей. А теперь скажи мне вот что: зачем такой приме, как ты, жить в квартире без охраны?
Она не посторонилась, чтобы его впустить.
— Я переехала сюда всего несколько месяцев назад. Я же тебе говорила. Это временно, пока не найду постоянное жилье.
Тад сунул солнцезащитные очки в карман рубашки и протиснулся мимо нее в квартиру с двумя спальнями. Полированные деревянные полы, балкончик размером с почтовую марку, бежевый ковер и дорогая, но стандартная современная мебель, которая, вероятно, прилагалась к аренде, потому что не в стиле Примы. Обстановка наводила бы скуку, не внеси в нее Оливия личную нотку в виде карьерных сувениров: фотографий в рамках, плакатов, хрустальных наград. На столах и комодах лежал различный реквизит и костюмы: венецианские карнавальные маски, коллекция херувимов-Керубино, корона, которую Тад видел на ее фотографиях в роли леди Макбет, а также зловещий кинжал.
Его же «Хейсман» был засунут на верхнюю полку шкафа в гостевой комнате вместе с кучей табличек, игровых мячей и парой хрустальных трофеев. Ничего из этого он не выставлял на показ. Вместо того, чтобы доставлять удовольствие, эти сувениры только напоминали о нереализованном потенциале.
Он обошел одну из семи тысяч единиц багажа, которые, должно быть, водитель лимузина притащил в квартиру. Тад надеялся, что перед тем, как сесть в машину, Оливия убедилась, что водитель настоящий.
— Для человека, проводящего так много времени в дороге, тебе следовало бы задуматься и уяснить, как свести багаж к минимуму.
— У меня имидж, который нужно поддерживать. — Она засунула косметичку в сумку. — Когда уезжаю в отпуск, то беру с собой только ручную кладь.
— Верится с трудом. — Плакат с «Женитьой Фигаро» висел рядом с ее фотографией в рамке с автографом и парнем, похожим на молодого Андреа Бочелли. Надпись внизу была на итальянском, но у Тада не возникло проблем с переводом слова «amo». — Лив... ты же знаешь, что это не сработает. — Он взял вышитую подушку с надписью «Когда басы уходят вниз, я взлетаю ввысь». Оливия настороженно посмотрела на него. — Ты не можешь оставаться в здании без охраны.
— Здесь есть интерком, — защищаясь, сказала она. — Которым, кстати, ты мог бы воспользоваться.
— Незачем. Все, что мне нужно, это войти в лифт, как помнится. — Он положил подушку обратно. — Вывод — сюда может попасть любой придурок с коробкой из-под пиццы.
Оливия точно знала, о чем он говорит, но все равно возразила.
— Я буду осторожна, потом найду постоянную квартиру, как только у меня будет время. Мне нравится Чикаго.
— Я помню. Сердцевина страны и все такое. — Он наткнулся на одну из ее сумок на колесиках, набитую одеждой. — Видишь ли, в Новом Орлеане на тебя напали, а в Вегасе похитили. Ты действительно думаешь, что на этом дело кончится?
— Я теперь дома, — осторожно сказала Оливия. — Не могу же я всю оставшуюся жизнь прятаться.
— Мы не говорим о всей жизни. Мы говорим о том, что сейчас. — Тад не планировал этого, но не видел другого выхода. — Я хочу, чтобы ты переехала ко мне на некоторое время.
Оливия вскинула голову.
— Вздор. Разве ты не помнишь, что мы расстались?
— Я же не говорю о том, что мы будем жить вместе.
— Но ты именно об этом говоришь.
— Нет, речь идет о безопасности. Твоей личной безопасности. А здесь ее нельзя обеспечить.
— Значит, я должна собраться и…
— Ты уже собралась.
— …переехать к тебе?
Неудивительно, что она трусила, и Тад попытался подсластить пилюлю.
— Скажу откровенно: я никогда не приглашал женщину переехать ко мне и не стал бы делать этого сейчас, если бы ты не жила в таких условиях. Боже мой, да у тебя в раздвижных дверях торчит ручка от метлы.