Вечные Пески. Гексалогия (СИ)

Но человек, сидевший на ней, казался ещё более опасным. И дело было даже не в плотном доспехе, сочетающем в себе латы и кольчугу. А в выражении лица, манере поведения и тому, как он смотрел на меня. А точнее, сквозь меня.
Лицо было будто выточено из камня. Подбородок гладко выбрит, из-под носа свисали чёрные ухоженные усы. Нос почти ровный, прямой. Порода ощущается во всём: от осанки до последней морщины. Та же порода, что заметна во внешности Меоли.
  
Видел я таких в Кечуне, куда они прибыли за подвигами. Видел и оценил. Бесстрашные, сильные и выносливые. Воины, годами оттачивающие мастерство. Регои — так их называют.
На секунду мне даже показалось, что лицо именно этого регоя я видел. Но память отказывалась подсказывать, где и при каких обстоятельствах.
— Здоровья и долгих лет тебе, дядя! — прикрыв глаза рукой от солнца, первой заговорила Меоли.
— И тебе… — мужчина покосился на меня, а затем снова вернул взгляд к девушке. — И тебе здоровья, пропащая. Не надоело бегать?
— Это было интересное путешествие! — с энтузиазмом отозвалась Меоли.
— Но оно закончилось! — жёстко отрезал регой. — Полезай в возок, малышка. Пора ехать домой.
— Дядя… — Меоли оглянулась на меня, но родственник не дал ей договорить.
— Я сказал, в возок! — бросил он.
И девушка не решилась возразить. Она покорно двинулась к возку. Возница спрыгнул с козел, открыл дверь, а из-под днища вытащил лестницу. Следом подоспела пожилая служанка и подала Меоли руку, помогая девушке залезть. А затем и сама нырнула в возок вслед за госпожой. Возница убрал лестницу, закрыл дверь и вернулся на козлы.
Он принялся стегать гнуров, разворачивая транспорт. А я перестал наблюдать за возком, в котором уезжала Меоли.
И взглянул на регоя, прищурившись так, чтобы не слепило солнце:
— Заказ выполнен наёмником гильдии города Илос, под номером…
— Меня не волнует твой номер, наёмник! — презрительно отрезал этот усатый. — Меня волнует, как доехала моя племянница. Всего ли ей хватало? Чем она питалась? Не тронута ли её честь?
Регой неожиданно соскочил с югла и с угрожающим видом двинулся ко мне. В окне уезжающего возка мелькнуло испуганное лицо Меоли.
— Потому что если ты хоть что-то сделал не так!.. — он потянул ко мне руку, но я плавно сместился, уходя от захвата, и резко его прервал:
— В мои задачи входило найти и доставить. Задачи выполнены, — голос у меня оставался ровным, несмотря на желание врезать клиенту. — Она жива, здорова и в сознании. Я с ней не спал. Остальное меня не касается.
Дзынь!.. Прилетевшая стрела вонзилась в песок у наших с регоем ног. Её оперение мелко задрожало, а мы с дядей Меоли одновременно взглянули сначала на стрелу, затем в сторону бархана, откуда она прилетела…
А потом вновь уставились друг на друга тяжёлыми взглядами.
— Мне сказали, ты придёшь на встречу один, наёмник! — не без ехидцы заметил мужчина.
— А мне сказали, ты обещал взять с собой троих охранников! — ответил я, указав взглядом на шестёрку бойцов, положивших руки на рукояти ятаганов. — Ну так что, уважаемый? Ты закрываешь заказ?
Регой прищурился, глядя на меня. Его рука то тянулась к рукояти ятагана, то отдёргивалась назад. Наконец, он почти решился. Даже обхватил рукоять пальцами. Проклятье этой местной двойной морали… Мол, если могу — значит, можно.
Всё-таки до чего бывают люди, до моих ста водянок жадные. Ну или второй вариант: Меоли по статусу ещё выше, чем казалось, а я — для её семьи лишний, ненужный и, возможно, болтливый свидетель.
В общем, я тоже изготовился к бою, держась за рукоять топора. И скалясь недавно восстановленными зубами, за которые ещё не успел отдать долг…
И в этот момент регой отпустил оружие. А затем, покачав головой, засмеялся:
— Слушай, наёмник. Я вот всё пытался вспомнить, где же я твою рожу видел? Вспомнил, представляешь!..
— А я вот припомнить не могу. Хотя мне твоя усатая морда тоже знакома… — всё ещё скалясь, ответил я.
На этой фразе охрана возмущённо зароптала, а один даже потянул из ножен ятаган. Однако регой остановил их взмахом руки. Снова посмотрел на мой оскал… И вдруг тепло, как старому другу, улыбнулся.
— Ты тогда ошибся, парень! — сказал он. — Мы смогли прорваться. И даже послать гонца.
Я не сразу осознал, о чём он говорит. А потом вдруг вспомнил…
…Трупы… Их очень много. Древние трупы, рассыпавшиеся в пыль. Новые трупы, заливающие песок красной кровью. И даже мёртвая туша пустынного храя — огромная, будто дом.
И я рядом с ней. По-прежнему пытаюсь встать. Наконец, мне удаётся это сделать, хотя всё тело ломит от боли…
Я скалюсь, глядя на поверженного врага. Он не рассыпался пылью. Он изначально не живой, но и не мёртвый. Он упал на землю и лежит, упокоенный навсегда.
А я? А я победил. Пусть это и казалось невероятным.
На левой руке остатки щита. Плохенького щита. И всё же это была какая-то защита. А теперь её нет. Петли на руке — есть. Перекладины, на которых петли держатся — есть. А вместо самого щита — лохмотья кожи и куски плетёной основы…
Но я жив. А врагов вокруг нет. Только мои погибшие товарищи лежат в крови. Я хочу отдать им последнюю дань уважения. Поднимаю руку и понимаю, что она пуста. Мой топор исчез, и я не вижу его нигде. Даже среди трупов.
Может, и нашёл бы, да ночь на дворе. К тому же…
У меня голова кружится от отравления. В глазах — чёрные точки и какая-то муть. Наш разъезд полёг в полном составе. А я всё-таки выжил. Правда, это далось нелегко… А у других битва ещё не закончена. Вдалеке сбились в кучу воины Междуречья, отбиваясь от прущих на них исаев — мёртвой пехоты Дикого Шёпота.
А я пуст. Мне нечем отдать товарищам дань уважения, вскинув оружие к Светлой Дороге, перечёркивающей небо.
И нечем помочь воинам Междуречья.
Я нахожу в себе силы добраться до осма нашей восьмёрки. У него тоже был топор. Хороший, бронзовый, но, конечно, хуже моего. Пальцы сжимаются на рукояти. Осму теперь плевать на оружие. Он ушёл воином на Светлую Дорогу. А мне осталась пыль песков и ярость битвы.
Я вскидываю бронзовый топор к небесам и кричу:
— Пусть вас примет Отец Песков! Пусть воды Арахманы смоют с вас пыль!
А затем поворачиваюсь к воинам Междуречья и бегу, занося оружие. Плевать, что нет щита, плевать, что проклятых исаев три десятка. Они умрут, потому что я сегодня потерял своих товарищей. Они умрут за всех тех, кто погиб в проклятом Кечуне. Они умрут, потому что я человек, а они какое-то мёртвое дерьмо. Они умрут, потому что…
Я! Так! Решил!
И они гибнут один за другим, видя перед смертью мой оскал. Наверно, он выглядит страшно, даже для них. Моё лицо забрызгано кровью и слизью демонов. На нём, должно быть, можно различить только белки глаз и белые зубы. Но эти глаза несут пустынным тварям смерть. И бронзовый топор рубит исаев, потому что…
Я! Так! Решил!
А потом исаи заканчиваются.
Совсем заканчиваются, а я стою и всё ещё хочу убивать. Мужчина в дорогом доспехе с кряхтением встаёт с земли, к которой припал от усталости. Рядом стоят остатки его отряда — четверо человек. Трое измазаны чёрной слизью, и только один, держащий под уздцы перехана, не вступал в битву.
Я не понимаю этого… Я зол. Может, одного этого клинка и не хватило, чтобы закончить битву раньше, чтобы выжило больше людей. Я рычу, но воин в доспехах, благородный регой, кладёт руку мне на плечо.
— Не вини его… Он гонец. Он должен отвезти послание в Солёные Поля… Таков его приказ.
  
— Он всё равно не прорвётся через орду! — рычу я.
— Он прорвётся, — качает головой регой, отчего его обвисшие усы болтаются, как сосульки из жира над жаровней. — Теперь прорвётся… Благодаря твоей помощи…
— Нашей… — хрипло отвечаю я, оборачиваясь к своим мёртвым соратникам.