Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет

 
…Издревле на оных местах многажды видимо было света сияние, и в году начатия войны со Швецией видим же был свет велик; мнили жители, яко горят леса королевские, выкатанные по берегам Невы-реки, которые приуготовлены в отпуск в Стекголм; по сшествии, видев свет, удивлялись. В 1701 году, в ночь Рождества Христова, видим же был свет окольным жителям мест оных, и мнили быть пожару. По сшествии видели у сосны все сучье наполнено было вощаных свеч горящих [12].
   
Ильматар. Картина Р. Экмана, 1860 г.
Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum
В 47-й руне «Калевалы» Вяйнямейнен мастерит лодку. В эпических песнях Карелии фигура старца иногда отождествлялась с Петром Великим, а изготовление лодки — с созданием русского флота. Огонь, потерянный Ильматар и обретенный героями «Калевалы», был высечен верховным богом Укко — богом-громовержцем, аналогом славянского Перуна или скандинавского Тора. Укко катает небесные камни, и раздается гром, и у финнов с культом Укко связано представление о волшебных каменных топорах (аналог молота Тора). Святилищами Укко были рощи: одна из таких, можжевеловая роща Уккола, находилась неподалеку от современных Гостилиц, бывшего имения Кирилла Разумовского, и была уничтожена лютеранскими пасторами в XVIII веке, о чем есть документальные свидетельства. О священной роще ижорцев рассказывает и Михаил Пыляев в «Старом Петербурге»:
 
Новгородский архиепископ Макарий прилагал большие старания об истреблении язычества; посланный им инок Илья порубил и сжег священные рощи, потопил обожаемые камни и много «разорил злых обычаев», как говорит летописец. В числе таких языческих святых мест долго считалось место в 10 верстах от Петербурга, по Рижской дороге, где стояла большая липа, ветви которой переплелись со стволами ближайших дерев, так что составляли природную беседку, в которой нередко и Петр Великий отдыхал. На этом месте собирались ижорки на Иванов день и проводили ночь при большом огне, с плачем, пением и пляской; в конце собрания здесь сжигали белого петуха, делая заклинания [13].
 
О приношениях Укко в священных рощах рассказывается в предисловии к Псалтыри XVI века родоначальника финской письменности, просветителя Микаэля Агриколы. В этом тексте приводятся списки карельских и финских богов:
 
 
 
И когда отсеются весной,
 
распивают кубок Укко.
 
Туда приносили чашу Укко
 
и допьяна упивались девицы и бабы.
 
Тогда учинялось там много постыдного,
 
так что было и слышно, и видно.
 
Когда Рауни, жена Укко, фыркала,
 
сердито рычал с севера Укко [14].
 
 
 
Культ Укко связан и с почитанием расколотых камней, которые называются «гром-камни». Расколотый на три части валун — Укко-киви — располагается на вершине горы Кирхгоф, одной из трех гор Дудергофской возвышенности под Петербургом. Финское название Дудергофа — Туутари — происходит от слова, обозначающего гору с безлесной вершиной, лысую гору. На таких финны праздновали главный языческий праздник, Юханнус, — день летнего солнцестояния, который трансформировался затем в Иванов день: в дохристианскую эпоху этот праздник был посвящен богу-громовержцу Укко.
Лемминкяйнен у огенного озера. Картина Р. Экмана, 1867 г. Отправляясь в Похъёлу, Лемминкяйнен возносит молитву богу-громовержцу Укко.
Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum
Сегодня Туутари — это популярный среди горожан большой горнолыжный курорт, а название праздника Юханнус, как полагают некоторые исследователи, могло запечатлеться в названии Заячьего острова, на котором в 1703 году была заложена Петропавловская крепость, с чего и начался Петербург. Известно, что названия многих петербургских островов — Каменный, Крестовский, Заячий — это дословный перевод финских топонимов: киви-саари, ристи-саари и янис-саари. А слово «янис» (заяц) созвучно имени Иван, то есть остров не заячий, а Иванов. В шведских источниках остров назывался Веселый или Чертов, что указывает на праздники в честь бога-громовержца. Такие праздники сопровождались зажиганием на берегу множества костров одновременно, иногда даже сжиганием деревянной, конической башни, а самый главный костер назывался укко-кокко.
Но, вероятно, самый яркий след финского бога-громовержца Укко — это постамент Медного всадника. Созданный для Екатерины Великой французским скульптором Этьеном Морисом Фальконе памятник Петру I покоится именно на гром-камне. Этот камень был обнаружен в урочище Конная Лахта близ современной Лахты — рядом с местом, где сегодня находится небоскреб «Газпрома». Лахта связана с уже упомянутым феноменом героизации фигуры Петра в народной культуре Севера: именно в Лахте, согласно фольклорному рассказу, Петр Великий простудился, спасая из холодной осенней воды потерпевших кораблекрушение моряков, а затем заболел и умер. В Лахте была часовня и росла «петровская ель», украшенная иконами. В 1919 году Александр Блок, любивший гулять на взморье, напишет об этом месте: «Из двух иконок, прибитых к сухой сосне, одна выкрадена, а у другой остался только оклад. Лица святых не то смыты дождем, не то выцарапаны». (В мифологическом рассказе о смертельной простуде Петра есть отзвук древнейших представлений о необходимости принести строительную жертву при закладке города, храма, здания.)
 
В пушкинской поэме Медный всадник скачет на север — туда, где на отдаленном острове бедный Евгений умирает на пороге дома Параши. Анна Ахматова считала, что Пушкин намекал на остров Голодай, где, как он полагал, были похоронены пятеро казненных декабристов. Согласно последним исследованиям, найденные в советское время на острове захоронения, над которыми был даже поставлен памятник, не принадлежат декабристам [15].
 
Необыкновенные размеры гром-камня, наличие собственного имени, характер растительности вокруг — сдвоенные и кривые деревья, которые, судя по сохранившейся гравюре, росли у подножия камня, — а также водный источник рядом свидетельствуют о культовом характере этого камня, что отразилось и в городском фольклоре. Знаменитый поэт Серебряного века Максимилиан Волошин называет гром-камень алтарным:
 
 
 
Я нес в себе — багровый, как гнойник,
 
Горячечный и триумфальный город,
 
Построенный на трупах, на костях
 
«Всея Руси» — во мраке финских топей,
 
Со шпилями церквей и кораблей,
 
С застенками подводных казематов,
 
С водой стоячей, вправленной в гранит,
 
С дворцами цвета пламени и мяса,
 
С белесоватым мороком ночей,
 
С алтарным камнем финских чернобогов,
 
Растоптанным копытами коня,
 
И с озаренным лаврами и гневом
 
Безумным ликом медного Петра [16].