Космос.Today III (СИ)
— Давно мы дома не были,
Цветет родная ель,
Как будто в сказке-небыли,
За тридевять земель… — пели эти парни и девчата, сидя на скамеечке под каким-то экзотическим деревцем.
Вокруг них я увидел целую группу рефаим — и взрослых, и детей. Они слушали, как завороженные! Еще бы — такое чистое многоголосье и в филармонии не всегда услышишь. А та самая Смолякова — легендарный уролог со всесоюзным именем — пела вместе со своим экипажем, сидя на лавочке и опершись подбородком о ладони.
Это было так странно и так классно — мое поколение уже так не умело и не собиралось учиться, оставив музыку и пение на откуп портативным колонкам или, в лучшем случае, уличным музыкантам. Да, да, были еще спортивные фанаты, которые орали хором — но сколько их, тех фанатов? Да и вообще — это не одно и то же.
У меня вдруг сердце защемило — я снова вспомнил, рядом с кем я тут вообще нахожусь, кем все эти молодые, красивые девушки и полные сил мужчины могут оказаться на самом деле… И я почувствовал себя не чужим, нет! Это было совсем другое чувство… Что-то такое шевельнулось в душе, как будто еще мелким пацаном к деду в мастерскую зашел, а там его друзья — большие, красивые седые мужики о чем-то таком говорят, а я вроде слова и понимаю, а суть уловить не могу. И кто-нибудь из них своей огромной шершавой ладонью башку мою вихрастую погладит, а потом — оп! — и посадит рядом на верстак. А потом, может, и конфетой еще угостит. Ириской «Золотой ключик!»
Тут, в Легионе, таких людей было полно. Не все, конечно — но вот, пожалуйста. Поют! На моем лице расплылась улыбка, я двинул дальше, а в скверике всё звучало:
— … Как будто в сказке-небыли,
За тридевять земель.
На ней иголки новые,
Медовые на ней.
На ней иголки новые,
А шишки все еловые,
Медовые на ней…
В какой момент мы, люди, перестали петь? В какой момент вообще человек, который идет и напевает, чтобы скоротать дорогу, стал считаться сумасшедшим? Может быть — тогда же, когда перестали танцевать и приглашать девушек на вальсы?
Тряхнув головой, и отогнав дурацкую интеллигентскую хандру, я быстрее зашагал к гостинице «Космос». Зачем — не знаю. Пройтись хотелось в одиночестве. А гулять без цели я не привык. Сожженная гостиница? Чем не цель!
* * *
Глава 5
Стреляют в ногу
Иногда чуйка действительно работает. Появляется ощущение, что нужно куда-то пойти или что-то сделать — идешь, и тебе улыбается удача. Встречаешь в кофейне нужного человека, находишь на барахолке необходимую деталь на авто. Или наоборот — не хочется выходить из дома, не выходишь — и, оказывается, первую пару в универе отменили, или дерево упало на контактную линию, и троллейбус никуда не идет…
А бывает — чуйка обманывает. Вот прям тянет куда-то: в бар, в другой город или там — встретиться с кем-то, а оно и нафиг не надо. В баре доколупываются мажоры, город встречает неприветливо — дождем и градом, а встреча с человеком проходит максимально неловко. И да, я опять думал про Машу Ларсен. Мне только зацепку дай — и пожалуйста.
Хотя обстановка к воспоминаниям о былой любви совсем не располагала! Прямо сейчас какой-то черт стрелял в меня из развалин гостиницы «Космос»! Чуйка не просто подвела меня, она вывела меня на линию огня придурка с пистолетом! С какого перепуга так получилось — вопрос очень интересный: я просто подошел к обгоревшему крыльцу и смотрел на закопченный циферблат на четырнадцать делений. Четырнадцать — потому что сутки на Убахобо длятся двадцать восемь часов, все логично.
А вот стрелять из окна второго этажа посреди мирного города, полного вооруженных легионеров, в парамедика Русского Легиона — это очень нелогично. Глушитель — фигня. Куда он денется с подводной лодки? Тут же купол!
— А-а-а-щ-щ-щь! — ногу мне обожгло огнем, сволочь все-таки достал меня!
Благо, здесь было где укрыться — бетонная или каменная клумба, из которой росло декоративное деревце, стояла в двух шагах от меня. Когда щелкнул второй выстрел — я уже уходил в перекат, и пуля выбила искры из тротура, с визгом отрикошетила… Следом еще пара пуль ударила в клумбу, и все стихло.
— Твою мать! — я потратил секунду, чтобы рассмотреть кровавое пятно на штанине комбинезона чуть выше колена.
Дурак я, что ли, разгуливать в доспехах после двух недель практически беспрестанного использования брони? Выходит — дурак, в доспехах меня бы так не покоцали… Руки уже автоматически шарили в аптечке, жгут охватил бедро, я затянул как следует, завязал, полез за гемостатиком. Болело сильно, но терпимо — наверное, модификация организма сказывалась. Я совершал привычные действия с максимальной скоростью, четко и быстро, и мысленно даже поставил себе восемь с половиной баллов из десяти за самопомощь.
И вдруг послышались шаги. Тяжелые, размеренные… Черт подери, он шел ко мне! Он хотел меня добить! Я ухватился за рукоять револьвера, потянул его из кобуры… Я тебя, гад такой, очень хорошо встречу! Радушно!
Я слышал, как неизвестный стрелок замер в нерешительности, раздумывая, с какой стороны обойти клумбу. У него точно был пистолет с глушителем, я не ошибся. Будь там машинка посерьезнее — лупил бы очередями. А так — он сделал по мне всего четыре одиночных выстрела. И сейчас думал, как достать меня окончательно… Или — уже не думал?
Раздался едва слышный щелчок, и я, холодея, понял, что сейчас мне придет конец. Именно с таким звуком из гранаты вытягивают кольцо! У меня оставался один шанс…
— … ма-а-ать! — с воплем перевалившись через раненую ногу, я колбаской выкатился из-за своего убежища и пальнул — из положения лежа.
В кого? Да в какого-то типа в болотно-зеленом берете. Он действительно держал в руке гранату — зажигательную! — а в другой руке — пистолет с глушителем и то самое кольцо, выдернутое.
И я промазал! Промазал с пустякового расстояния, из положения лежа! Пуля прошла у врага буквально над ухом, сшибла берет и, вроде как, никакого вреда не принесла, но этот тип ошарашенно глянул на свою пустую левую руку, потом — на гранату у себя под ногами… Выронил! Клянусь, он ее выронил!
— Сыктыр! — только и успел сказать этот гад, прежде, чем граната сработала.
Уже закатываясь обратно за клумбу, я ощутил кожей волну пламени, почувствовал запах паленой псины и внезапно понял две вещи: пахло не псиной, пахло моей шевелюрой — это раз; «сыктыр» — это то самое слово, которое говорят турки в ситуации, когда американец скажет слово на «ф», а русский любой национальности — на «б».
Что характерно — и то, и другое слово я очень скоро услышал. Может быть — через три секунды или через три минуты, или через тридцать — гадать я не брался.
— Вот а ФАК а ю дуинг хиа⁈ — раздался громогласный басовитый голос, и я увидел здоровенного чернокожего атлантика с повязкой патрульного на рукаве.
Мне было чертовски хреново, рана разболелась, обезбол я вколоть так и не успел. Да и взрывом меня, похоже, контузило и обожгло тоже. Этот самый американец — ну, а кто еще это мог быть? — он расплывался у меня перед глазами, в ушах у меня звенело. Лицо его казалось мне знакомым, как будто я где-то его видел, но так — мельком. Я не нашел ничего лучше, кроме как спросить:
— Вот из ё нэйм?
— Май нэйм? — удивился патрульный. — Тони!
— Фак ю, Тони! — брякнул я и, кажется, вырубился.
* * *
— … ять, моего человэка? — этот голос я бы узнал и в глубинах ада, кажется. — Я тебе сейчас сэрдцэ сдэлаю, мамой клянусь! Уасся, я — доктор, понимаешь? Я буду лечить! Ты что — тормоз почкория?