Развод в 45. Получи свою… Вишенку! (СИ)

Те же яйца, только в профиль. И слова из той же песни.
Осточертели.
Но меня вдруг посетила гениальная мысль:
— Давай так: я тебя прощаю, а ты исчезаешь из моей жизни. Не звонишь, не пишешь, не являешься, не рассказываешь друзьям всякой невероятной глупости. Просто, Тарасов, пропадаешь с горизонта и никак рядом не присутствуешь. А я тебя прощу. От души и искренне! Обещаю.
  
Правда, никто не гарантирует, что забуду все его выкрутасы, да.
На минутку мне показалось, что так может получиться. Но только лишь на миг. Бывший муж мрачно усмехнулся:
— Я понял. Я тебя обидел, и ты мне теперь так мстишь.
— Ёлки-метелки, мне больше делать нечего, как тебе мстить! У меня столько работы, масса дел, я ни черта не успеваю. Ещё и ты лезешь. Тарасов, будь человеком! Ну, реально. Оставь ты уже меня в покое. Тошнит от тебя. Запомни, не просто в постели, я с тобой и сидеть-то рядом не желаю. Кстати, особенно сидеть. Как бывший глава моего Комитета, который присел твоими стараниями.
Пока я эмоционально размахивала руками и тыкала в Тарасова пальцем, Миша подобрался поближе, явно намереваясь полезть обниматься снова.
Хлопнула по загребущим ручонкам, глядя на него чуть ли не матом.
— Милая, погоди, — тут же влез Алексей. — Сейчас я избавлюсь от этого нелепого балласта, и мы с тобой обсудим кое-что важное. В том числе и о главе твоего Комитета.
А меня такое зло взяло на этих упертых баранов, что я рявкнула:
— Ничего я с тобой обсуждать не желаю. Мужчины! Вы, оба! Исчезли из моей жизни. Вы — прошлое: бывший муж, бывший любовник. Всё, истории завершились!
А потом плюнула на все, развернулась и ушла домой, оставив Тарасова с Буном у подъезда.
— Роза Эммануиловна, — заглянула к консьержке, — этих не пускать. Цветов от них не принимать. Надоели хуже горькой редьки!
Мой вечер вторника завершился ударным трудом на благо будущей кандидатской. После рабочего дня и встречи около дома во мне булькало много всякого-разного непонятного, но раскладывать по полочкам это «добро» сил не было. Да и желания. Внутри царили полный раздрай и дикое раздражение, так что просто необходимо было отвлечься.
Отправила черновик главы Фомину и, ложась спать, подумала:
— К черту этих мужиков. Слишком много от них беспокойства. Никаких нервов не напасешься.
А так как Тарасова надо было занять, то в засыпающем мозгу забрезжила мысль, что хорошо бы распечатать с флешки пару документов и вместе с другими Тарасовскими бумагами из семейного архива отправить следователю. Пущай они там, в СК, изучают.
Я злопамятная. И записываю, да.
  
Глава 43
 
Изнанка реальности
 
Малыш Джон: Знаешь, Робин, я тут подумал… правильно мы поступаем или нет? Ну, я хочу сказать, что грабим богатых и кормим бедных.
Робин: Грабим? Что за мерзкое слово. Мы не грабим, скорее, берём в долг у тех, кто может одолжить.
Малыш Джон: Так… значит, мы по уши в долгах!
м/ф «Робин Гуд», студия «Уолт Дисней», 1973
Утром среды проснулась в легкой тревоге и с ожиданием подвоха, тем более что, глянув в телефон, обнаружила: ночью несколько раз звонил Тарасов. Понятно, перезванивать ему не стала, но серьёзно задумалась: что бы такое сделать для прекращения всего этого театра абсурда, который внезапно наполнил мою жизнь.
Пока здравых и безопасных мыслей в голове не появилось, так что собралась на работу и, от греха, взяла такси.
Не разорюсь, а душе спокойнее.
Уже подходила к офису, когда позвонила Катюша:
— Мама, что там случилось? Папа в больнице.
— Детка, видела папу вчера вечером, был абсолютно и полностью здоров.
Дочь вздохнула:
— Лежит в травме, у него сотрясение, перелом левой ноги и правой руки.
Присвистнула про себя. А потом спохватилась:
— Радость моя, ты же, надеюсь, не ожидаешь, что я все брошу и поеду к нему в больницу?
— Ну, ма-а-ам…
Только не опять!
— Милая, — вздохнула устало, — мы с папой друг другу совершенно чужие люди. И собственно, то, что папа делал последние пару месяцев, это, в общем-то, даже при сильно развитом воображении и богатом словарном запасе, вежливо никак не назвать. Только матом. И нет, я не поеду к нему. Не проси.
— Я тебя поняла, — пробурчала Екатерина Алексеевна и отключилась.
Я не стала расстраиваться, ибо тут у меня позиция принципиальная: к прошлому возврата нет. Тарасов меня утомил, пусть лежит себе, где положили.
Конечно, грех так радоваться, но отметила мыслено: вечером, возвращаясь с работы, надо будет зайти в любимую церковь. Поставлю свечку за здравие Алексею Петровичу, и можно считать собственный долг перед ним и его здоровьем исполненным. Но ехидная мыслишка, что бывшего мужа наказал Господь, всё равно в голове крутилась.
А рабочая среда понеслась сразу и на сверхзвуковых скоростях.
Выполнения тащили чередой чуть ли не все подрядчики разом, коллеги нервничали, злились и ругались из-за пустяков. Было напряженно.
И да, до конца недели это веселье лишь набирало обороты. Перемещалась я между домом и работой исключительно на такси и в состоянии несвежего зомби, то есть окружающую действительность воспринимала с трудом и только когда она, эта действительность, каким-то образом меня трогала.
В эти суровые дни дым в офисе и вокруг стоял коромыслом. Работали мы с моими пчёлками в поте лица от зари до зари. Если я и бегала к руководству на селектор, то старалась уйти оттуда как можно быстрее, потому что срочных и обязательных дел было невпроворот.
Ни о чем постороннем думать и переживать времени не было.
Но тем не менее краем уха сплетни мы все равно уловили. Тем более, такие.
— Вы слышали, в «Главстрое» революция⁈ — заговорщически сообщила мне Ирина Александровна, принеся две чашки кофе и устраиваясь рядышком, потрындеть.
Глаза мои уже не смотрели, голова не варила, поэтому перерыв был кстати, хоть бы и на сплетни.
— Я, конечно, не слышала. У меня тут их документов за глаза и за уши. Хотя нужно сказать, что оформлены они в этот раз достойно.
Штерн фыркнула:
— Естественно. Вишневицкий теперь пасет транспортировку, а еще полез в объемы «сыпучки». Перебазировку тоже по карте начали выверять. У них уже сменились замгендира по производству, замгендира по комплектации и глава договорного отдела.
А я сидела, вытащив глаза, и понимала, что в стороне остаться не получится. Как минимум с комментариями, но Александр Фёдорович ко мне явится. И хорошо бы эти комментарии были цензурные.
Так, собственно, и вышло.
Сначала в дверном проеме показались многочисленные коробки, а следом водворился Вишневицкий.
Пришлось ставить чайник и собирать на стол.
Выкладывая на тарелки три вида пирогов, вполуха слушала причитания Александра Фёдоровича:
— Нет, Татьяна Ивановна, я прекрасно понимаю, что всё кристально чисто и честно никогда не бывает. Но меру-то знать надо? Вот что за люди? Совесть не пробовали хоть иногда использовать⁈ А это же борзота. То-то мне всё по отчетам странно было: объем работ прежний, а денег стало за него в два раза больше. Сунулся сейчас туда, а вот в чем дело…
— Александр Фёдорович, трудно поверить, что человек на такой должности не в курсе того, чем предприятие занимается, — хмыкнула, разливая чай.
Взяв чашку и благодарно кивнув, Вишневицкий гордо заметил:
— Чем занимается — я как раз в курсе. Все «большие ремонты» в порядке, а на мелких проходных объектах, как только бригады выходят, я раз в неделю с проверкой бываю обязательно.
Тут я улыбнулась и покачала головой в неверии: объектов у нас больше трехсот, а там, где «Главстрой» работает сам — около сотни. А Вишневицкий, между прочим, один. Как он все успевает? Фигаро?
  
Вполне реальный, а не литературный, персонаж посмотрел лукаво:
— Так-то, я — мужик простой. Начинал в свое время «технадзором» на трассе, на северах, сразу после «Губкина  [1]». С семьей из-за вахты не сложилось, поэтому всегда только работой и был занят. Глупо вышло. Когда дикарем из леса выбрался, жизнь давно у всех устроена, а мне только новые проекты и остались, ну, и карьера.