Поднять на смех! (Сатирические рассказы, стихи, басни, миниатюры писателей автономных республик
Эх, давал я трепакаПо улицам Том-Туры.Девок ихних за бокаЩекотал до дури. Эх!..Я ездил тогда в район по каким-то своим делам и рассказы Кактанчи слушал, сидя за соседним столом. Недавно опять приехал, вижу: сидит Кактанчи возле двери той же самой чайной. Одет в дорогое пальто черного сукна с серым каракулевым воротником, подпоясан кушаком красного ситца. Новая из лисьих лапок шапка на нем и новые пимы. Никак не сравнить его с тем Кактанчи в брезентовом плаще. Только теперь у него под левым глазом большущий — с печать председателя колхоза — синяк. А другой глаз хоть и без синяка, но заплыл. Очень смешной вид — у него и так глаза узкие. Когда Кактанчи смеется, они совсем закрываются, и он перестает видеть. Рассказывал же он, как работал шофером на полуторке. Бывали с ним такие случаи: едет, едет и вдруг ни с того ни с сего останавливает машину. Это Кактанчи посмеяться захотелось. Посмеется, посмеется — дальше поедет. Потом опять… Разбил он свою полуторку, когда возил в город, в больницу двоюродного дядю Кочурчы, знаменитого на всю округу острослова.
Подошел я к Кактанчи, поздоровался. Не узнает. Да и откуда ему меня помнить. Все равно обрадовался: есть с кем поговорить! Он тут же начинает, словно меня только и ждал:
— Э-э, парень, с того случая лет, наверно, десять прошло. Белковал я осенью в лесу Тагай. Подъезжает к моему шалашу бледнолицый белобрысый человек. Высокий, сутулится, а на лбу у него большущая родинка. Обменялись мы с ним трубками. «Что за человек будете?» — спрашиваю. «Из сеока телес, — отвечает, — с верхней Катуни. Таштанчи я — подкидыш. А вы что за человек будете?» — «Из сеока тодош, — говорю. — Кактанчи я — последыш». Как услышал мои слова тот человек, вижу — броситься готов на меня. Лицо так и покраснело, вены так и вздулись. Швырнул мою трубку и, ничего не сказав, уехал… Бата-а, парень, оказывается, правду говорят: кто детей растит — породнится со многими людьми, увидит небывалые земли. Мой старший сын кончил институт на ветеринара и привез невесту. Родители невесты — с верхней Катуни. Да мне хоть где живите, доберусь. Поехали трое: сватами я и мой дядя Шуткер, свахой моя Йене — жена брата. Дороги туда трудные, крутые, но все же добрались. Заходим мы в избу отца невесты. У меня, кажется, сердце в груди не умещается. Опустился я на колени перед отцом, снял шапку, поклонился. «У большой просьбы ни тайны нет, ни стыда. Воры мы, пришли с повинной». — «А что вы украли-то? Богатство мое в избе все целое, скот в кошаре весь по счету». — «Черноволосое дитя украли мы, черноволосое дитя. Плохого не хотели, украли, чтоб дочь ваша к детям детей прибавляла, к скоту скот умножала. Речи наши — сватовы, колена — зятевы». Тот сидит, как камень, и пиалу, протянутую мной, не берет в руки. Тогда запел я: «Пусть пиала моя, выдолбленная из нароста на березе, покажется вам, отец, вылитой из золота, а арака в ней пусть будет, отец, целебным лекарством. Шелкогривого аргамака выходили вы для нас, отец». Пел я, пел, и вдруг — кыч! — из глаз только искры посыпались. «Не с той ноги плясать пошел! — слышу крик. — Это ты, клейменое ухо, в тайге мое имя разыгрывал? Шутил надо мной! А ну, марш за порог!» Тут уж и я вспомнил. Как же не узнал того бледнолицего, белобрового! А родинку на лбу как мог позабыть! Что делать, повалился ему в ноги: «О-о, отец, пусть у меня детей не будет, Кактанчи мое имя. Не сам так назвался, от родителей имя получил. Нет у меня другого имени, нет!» Как услышал это он, так и схватил мою пиалу, выпил до дна… Три дня держал — никак не отпускает. Угощает, потчует. А сам все поет: «Чай ароматный, чай индийский, как бы не перекипел он. Сват мой, издалека сват мой пришел, как бы худого не сказал…» Песни его и теперь у меня в ушах звенят… Да, такой он, сват мой. Осенью, как выпадет снег, решили вместе поохотиться… А зверья, дичи в тех краях, говорят, полно… От него вот еду. Ну, парень, в воскресенье приезжай в Корболу на свадьбу. Десять баранов режу.
Был я на той свадьбе, но о ней уже другой рассказ.
Перевод с алтайского А. Кузнецова.
АЛЕКСАНДР КАЛГАН
СОЛОВЕЙ И ЯСТРЕБ
В миг вдохновенный песнопенья,Наверное, от умиленья,Глаза Соловушка закрыл.И Ястребом проворно схвачен был.— Ты громко пел, душа моя,Хоть сам не больше воробья.Хотел позавтракать на славу,Да толку никакого, право:Весьма непривлекателен на вид —Раздразнишь только аппетит.— Так отпусти меня скорей! —Сказал наивный Соловей,От страха трепеща тревожно.— Что ж, отпустить, пожалуй, можно….Скажи лишь всем, душа моя,Что в роще пел не ты, а я.— Сказать заведомую ложь!Ведь ты же, Ястреб, не поешь?!— Да, это так на самом деле,Что тут поделаешь с тобой?Скажи тогда, что вместе пели —Я, так сказать, соавтор твой.— Нет! — гордо вымолвил Певец,Напрягшись, чтоб не выдать дрожи. —Я не обманщик, не подлец,И правда мне всего дороже!— Ах, так, душа моя?Тогда и ты умолкнешь навсегда!Ты позабыл, что я — величина!…И в роще воцарилась тишина.Мораль сей басне не нужна.ХВАСТЛИВЫЙ КОЛОС
Среди просторов золотых,Под грузом зерен налитых,Колосья гнулись до землиИ распрямиться не могли.А он, один, набрав разбег,Был выше всех,Заметней всех.— Низкопоклонники, —Презрительно он цедит, —Вот потому никто вас и не ценит,Что вы боитесь голову поднять.Неужто вы не можете понять,Что гордым нужно быть и смелым?Тянуться к солнцу, быть с ним наравне,А тот, кто низко гнется в тишине,Не может быть заметным или спелым! —Так и стоял с поднятой головой —Особый, не простой, не рядовой,Тянулся вверх, с презрением к простым,Лишь потому, что был совсем пустым.МУРКА И БАРБОС
Когда зима вошла в свои права,У Мурки кончились дрова.Лежать бы ей на теплой-то печиИ песенки мурлыкать сладки,Да холодны уж больно кирпичи —Замерзли лапки.И вот по данному вопросуПришла она к Барбосу:— Барбосик милый! Что скулишь?Иль нездоров? Так дышишь тяжко!Да как ты в жутком холоде сидишь,Чудашка?Переходи ко мне и вместе заживем,А конуру твою мы на дрова снесем… —Барбос развесил уши, внемля,И перешел он в Муркин дом.А конуру свою немедляНа слом.Но лишь весна пришла, и с крышиКот замяукал Мурке в тон,Встряхнулась Мурка шубкой рыжейИ прогнала Барбоса вон.
