Следы на воде

Вскоре он ощутил удовольствие. Добрый месяц в вагоне почти не шевелился, если не считать прогулок до уборной и пары попыток сбежать. Мышцы аж выли от безделья – а тут долгожданная разминка! Да и теплее стало от нагрузки, впервые за неделю Рэд по-настоящему согрелся, даже кашель надолго утих. Он увлекся работой, забыв посторонние мысли. Узкоглазый сидел на пеньке и курил, а Рэд копал.
  
Яма имела уже ярд в поперечнике и около фута в глубину, когда он осознал мрачный смысл своего дела. Могилу он роет. Себе самому.
Вот чему удивлялся писарь: казнить раба в первый же день, без никакого толку? Сбегал, переспросил у начальства. Вернулся и пролепетал испуганно: «Кайн цуштанд», а все возмутились: это слишком!.. И вот Рэд копает, а Якка в ожидании курит, поглаживая ружье.
За догадкой пришел не столько страх, а удивление: какая нелепость! Его же купили за немалые деньги в другой стране. Работорговец обманом накрутил цену: перед торгами подпоил Рэда бонком, чтобы унять кашель. Потом его долго везли кораблем и вагоном, изрядная стоимость дороги прибавилась к цене. А теперь все эти деньги – просто за борт?..
Однако тревога поднялась в груди: слишком ладно склеилась догадка. И слишком ласково Якка поглаживал ружье… Рэд отложил лопату, расстегнул рубаху и вынул конверт, спрятанный на груди. Подошел к Якке. Палач курил трубку с несуразно длинным мундштуком, курево пахло не то смолой, не то жженым мхом. Рэд показал ему конверт.
– Якка, послушай. Я прошу: окажи последнюю услугу. Вот письмо. Мне позарез нужно на него ответить. Позволь написать несколько строк и отправь, куда скажу. Потом – стреляй, сколько влезет.
Не выпуская трубки изо рта, палач развел руками. Рэд поморщился:
– Ну да, ты не понял. Гляди: вот письмо. Я читаю. Я пишу ответ. Ты – отправляешь. Потом ты меня – бабах!
Каждое действие он сопроводил жестами. Якка мотнул головой: не согласен.
Рэд сложил руки в жесте мольбы.
– Якка, мне это очень нужно, понимаешь? Лишь бы отправить письмо – а там хоть стреляй, хоть вешай. Всеми Древними и всеми мирнами заклинаю! И вашим этим Сеятелем тоже!
Он даже сотворил дангарский божий знак – как сумел. Якка улыбнулся:
– Рэда, грабе.
Копай, мол. Твое место – в яме.
Рэд поднялся и взял кайло. Выбрал самый крупный и замерзший ком земли – считай, камень. Одною левой рукой замахнулся и с первого удара разнес в куски. Потом указал пальцем в лоб палачу:
– Слушай, Якка: я ж тебя убить могу. Ружьишко не поможет, не успеешь. Прямо сейчас твоя жизнь – в моих руках. Жизнь – хорошая штука. Заработаешь деньжат, найдешь себе узкоглазую бабу, нарожаешь детишек… Или – нет. Если не договоримся. Я тебе, Якка, всю твою жизнь предлагаю в обмен на письмо!
Якка погладил серебряный узор на цевье: без угрозы, с нежностью. Сказал примирительно, будто хотел успокоить:
– Рэда, грабе. Кайн цуштанда. Гут!
Одной рукою Рэд протянул конверт, а второю крепче стиснул кайло.
– В последний раз прошу. Жизнь отдам за письмо! Две жизни – твою и мою. А нет – прикончу на месте. Не ты меня кайн цуштанд. Я тебя – кайн цуштанд!
Как тут сзади послышалось движение. Рэд обернулся, занося оружие, но там оказался не стражник, а прыщавый писаренок. Он взвизгнул, отскочил из-под кайла, а Якка хохотнул. Именно этот смех успокоил Рэда. Ничего смешного нет в том, когда приговоренный угрожает писарю. Каким бы спокойным ни был палач – не смеялся бы он, а стрелял. Похоже, Рэд ошибся, оценивая ситуацию. Он опустил кайло, и Якка похвалил:
– Гут Рэда.
Держась от узника подальше, писаренок задал пару вопросов, а узкоглазый ответил, сместив трубку в уголок рта. Потом писаренок заглянул в яму. Вынул из кармана портняжную ленту, замерил ширину и глубину ямы, записал в книгу. Измерять рост и ширину плеч Рэда он не стал, что укрепило надежду: может, и не могила. Потом писаренок почесал прыщ на носу и что-то сказал, обращаясь, похоже, к куче земли.
Узкоглазый докурил трубку, выбил пепел, закинул на плечо ружье и сказал:
– Рэда, коме.
Все втроем пошли обратно – по лабиринту тропинок через лес в селение-грибницу. Поднялись на крыльцо центрального терема, Якка велел оставить лопату и кайло, скинуть грязную обувь. Вошли. Внутри было жарко натоплено, аж клонило в сон. В караулке дремал часовой, облокотившись на ружье. Якка разбудил его и доложился, часовой убежал вверх по лестнице, потом вернулся и махнул: идите, ждут.
Поднялись, миновали коридор, вошли в комнату. Обстановкой она напоминала приемную чиновника: письменный стол, шкафы с папками, кресла для начальства, табуретки для посетителей. На фоне угрюмой мебели и темного дерева стен выделялись два ярких пятна. Одним были часы с маятником, отделанные позолотой и начищенные до яростного блеска. Грузик маятника имел форму рыбы, при каждом качании она разевала и закрывала рот: клик-клак.
Вторым источником сияния являлся хозяин кабинета. Он сидел за столом, одетый в пурпурный плащ. Фактура ткани была так богата, а цвет настолько ярок, что глаз буквально прилипал к плащу. Особенно выделялась фибула в виде серебряного сома, чьи роскошные усы служили застежкой. Впрочем, и лицо мужчины было памятным: резко очерченные скулы, ястребиный нос, надменные зеленые глаза. Волосы прятались под черным квадратным колпаком вроде тех, какие носят умники в университетах.
Когда они вошли, пурпурный плащ глянул на писаренка и бросил несколько слов. Прыщавый что-то пролепетал в ответ, скукожился и прилип задом к табуретке. Вытащил из кармана блокнот с карандашом, как бы изготовившись писать, а на деле – прячась за бумагой.
Пурпурный плащ перевел взгляд на Рэда, обмерил с ног до головы. Затем поднял со стола и показал книгу. Половину слов на обложке Рэд смог прочесть: это был дангаро-каталийский словарь. Кроме того, на столе лежал листок, исписанный фразами и отдельными словами. Выходит, важный сом в плаще заранее готовился к разговору!
– Ишь бин Фритьоф Йориксен, дер фишмайстер. – Голос сочился гордостью и затаенной энергией. Пурпурный плащ сперва сказал по-дангарски, а потом зачитал с листка перевод: – Я есть Фритьоф Йориксен, мастер-рыбак.
– Я Рэд, – отозвался Рэд, уже не надеясь, что кто-нибудь запомнит его полное имя.
– Ты есть каталиетц? – прочел Йориксен заготовленный вопрос.
– Да.
– Ду бист майн штайн, – произнес Йориксен и перевел по словам: – Ты есть мой камень.
– Раб и камень у вас – одно слово?
Рэд не мог перевести свой вопрос: словарь давал перевод с дангарского на каталийский, не обратно. Йориксен повторил:
– Ты мой камень.
Рэд спросил:
– За что меня хотят убить?
Он показал жестами: Якка берет ружье – пафф! – Рэд хватается за сердце. Нарисовал в воздухе знак вопроса: почему?
Приподняв бровь, Йориксен глянул на Якку. Тот заговорил спокойно и с улыбкой. В конце монолога показал, как Рэд замахнулся на него киркой. При этом издал смешок – дескать, забавно вышло.
Повернувшись к Рэду, Йориксен прокаркал несколько слов на дангарском. Эти слова не были заранее выписаны на листок. Он пролистал словарь в поисках перевода.
– Убить нельзя… без приказа. Нет приказ – нет убивать!
– Ты не приказывал меня убить?
Йориксен замешкался с ответом и поглядел в сторону. Тут Рэд обратил внимание на еще одного человека в кабинете. Справа от фишмайстера сидел мужчина в черном – тихий, словно тень. На рукаве его мундира тускло блестел железный значок в виде сокола. Этот черный слушал разговор безучастно, не пытаясь вмешаться. Да он и не смог бы: единственный словарь присвоил мастер-рыбак.
– Нет приказ убить, – сказал Йориксен после паузы. – Тебя не убить. Ты копать.
  
– Я же копаю свою могилу… или нет?
Рэд показал: лопата – рыть – выстрел – труп в яме. Йориксен рассмеялся, когда понял. Якка тоже гоготнул, писаренок забулькал сквозь зубы. Черный сокол не издал ни звука – ему не было дела.
Мастер-рыбак поднялся из-за стола и подошел к Рэду.