Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)

Липшиц выпрямил спину, и в голосе его зазвучала жесткая командирская нотка, которую он, казалось, прятал до времени.
— Товарищ майор, я в партии с двадцатого года. В гражданскую — комиссаром эскадрона был. В конном строю ходил с самим Буденным. Под Ростовом — в атаку, под Царицыном — в разведку. У меня — три ранения. Одно — тяжелое, пуля попала в грудь. — Он машинально коснулся левого бока, где под гимнастеркой прятался старый шрам. — Но я выжил. Потом много лет служил в контрольных органах. Перед самой войной — в Центральном аппарате Народного комиссариата государственного контроля СССР у товарища Льва Захаровича Мехлиса. На политической работе в войсках я с июля прошлого года.
  
— Знаю, — кивнул Угрюмов. — Проверял.
— И что же вы выяснили? — Липшиц недобро глянул на особиста. В его взгляде читалось: «Ну, давай, удиви меня».
Угрюмов помолчал секунду. Потом сказал — спокойно, будто про погоду:
— Что вы — порученец Эйтингона.
Липшиц замер.
Рука его, державшая карандаш над блокнотом, дрогнула. Карандаш описал короткую кривую, оставив на бумаге бессмысленную закорючку.
— Это интересно, — сказал комиссар, и голос его вдруг сел, стал тише, осторожнее. — Откуда же у вас такая информация?
— У меня свои источники, — Угрюмов не стал уточнять. Достал новую папиросу, прикурил от спички, щелкнувшей громко по коробку в тишине тамбура. — Не дергайтесь, товарищ комиссар. Я вам не враг. Я просто хочу, чтобы вы знали: я в курсе. И майор Епифанов — тоже. Так что игры в «тайного соглядатая» оставьте здесь.
Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании собеседника.
— За линией фронта не до интриг, — продолжил Угрюмов. — Там выживать нужно, да еще и трудное боевое задание выполнять. Вольетесь в отряд, станете работать честно — будете живы. Попробуете интриговать — пеняйте на себя. Пули, знаете ли, за линией фронта прилетают с разных сторон. И не всегда от немцев. Так что не советую вам писать лишние докладные. Поберегите бумагу.
Он поднялся, развернулся и ушел в темноту короткого коридора, ведущего к выходу. Сапоги застучали по дощатому полу, — раз-два-три-четыре, — и стихли, когда входная дверь скрипнула. Липшиц снова остался один. Он долго сидел неподвижно. Потом закрыл блокнот, сунул его в сумку-планшет. Карандаш положил сверху — аккуратно, ровно, как на столе в кабинете.
— Вот как так, — пробормотал он тихо себе под нос. — Еще не вышли, а меня уже раскрыли.
Он потер лицо ладонями. Потом достал из своего вещмешка термос и налил в кружку чай, — остывший и горьковатый. Отхлебнул. Поморщился, но продолжил пить.
За единственным окошком тамбура постепенно наступал вечер, и в мутном стекле отражалась его собственная фигура — сутулая, в шинели с красными звездами, нашитыми на рукавах.
«Ицик, — подумал он. — Сынок. Я им покажу! Я им всем покажу. Мне терять нечего».
* * *
Ловец поспал не больше двадцати минут. Но, когда открыл глаза, — в казарме уже все-таки стемнело. Яркий дневной свет солнечного мартовского дня снаружи сменили закатные сумерки. Печка по-прежнему дышала жаром, да кто-то громко храпел в одном из углов, а в противоположном — кто-то сопел носом, подвывая на высоких нотах. Рекс лежал недалеко от печки, положив морду на лапы. Вроде бы спал, дышал ровно.
Ловец сел на нарах. Голова была тяжелой, но не от недосыпа, скорее, от мыслей. Слишком много информации пришлось переварить за последние часы. Слишком много имен, карт, планов, паролей. Слишком много ответственности. Он тихо встал, стараясь не разбудить бойцов. Накинул полушубок, шагнул к выходу. Рекс тут же проснулся, поднялся следом, ступая бесшумно, как тень.
В тамбуре все еще сидел Липшиц. Теперь он ничего не писал. Просто сидел, обхватив кружку с остывшим чаем обеими руками, и смотрел в одну точку — на стену, где висело пожелтевшее расписание занятий на полигоне, составленное еще до войны. Услышав шаги, комиссар резко обернулся. Чай едва не выплеснулся через край кружки.
— Товарищ майор, — сказал он, ставя кружку на лавку. — Может, присядете? Поговорим.
Ловец помедлил секунду. Потом опустился на лавку рядом.
Рекс устроился у его ног, опять улегся, положив голову на лапы. Пес покосился на комиссара — шерсть на загривке чуть приподнялась, но рыка не было. Настороженность — да. Но не враждебность.
— Значит, вы уже знаете, — сказал Липшиц, глядя Ловцу прямо в глаза. — Что я иду с вами в рейд не только по приказу начальника политотдела фронта.
— Знаю, — кивнул Ловец. — Вас послало 4-е управление. Лично Наум Эйтингон.
— И что вы думаете по этому поводу? — Липшиц не отвел взгляда. — Наверное, считаете, что я пожилой интриган, ни на что не годный, кроме сомнительной должности соглядатая. Что буду писать доносы, сидеть в штабе и мешать вам воевать.
Он усмехнулся — горько, с каким-то надрывом, потом добавил:
— А вот и нет. Я иду с вашим отрядом, потому что хочу мстить. Своими руками, своими пулями. Я не соврал, что служил пластуном.
Ловец молчал, решая, что лучше на это сказать. Липшиц допил свой остывший чай и поморщился. Потом поставил кружку, сложил руки на животе.
— У меня сын погиб, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ицик. Исаак Моисеевич Липшиц. Тоже политработник, как и я. В сорок первом его часть попала в окружение. Долго не было вестей. А потом через партизан пришли сведения. Очень страшные.
Он замолчал. Сжал пальцы в кулаки. Потом рассказал подробности:
— Немцы зверски пытали моего мальчика. Вырезали у него на лбу и на щеках красные звезды. Выкололи глаза. А потом повесили на площади с табличкой на шее. «Так будет с каждым комиссаром и евреем», — так они написали. Чтобы все видели. Чтобы все боялись.
Липшиц отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — немолодое, изможденное, с большим носом и глубокими морщинами у глаз.
— Я не знал, что он попал в плен. Думал, погиб в бою. А оказалось гораздо страшнее… — Он снова провел ладонью по лицу, словно стирая страшное видение смерти сына, которое ему нарисовали скупые строчки партизанских донесений. — Теперь понимаете, почему я здесь? Почему напросился в ваш отряд? Не для доносов. Для мести. Чтобы убивать немцев. Много. Жестоко. Чтобы каждый мой точный выстрел был за Ицика.
Ловец молчал долго. В тамбуре было тихо — только печка гудела за стеной, да внутри казармы по-прежнему храпели десантники.
— Я понимаю, — сказал наконец Ловец. — Потерять сына очень тяжело. И если вы хотите мстить — я не буду мешать. Только запомните, товарищ комиссар, — он наклонился вперед, и в его голосе зазвучала сталь, — в тылу врага мы — одна стая, один оркестр, где каждый знает свою роль. Я — вожак и дирижер. Мои приказы не обсуждаются. Если я скажу отойти — отходите. Если скажу лежать — лежите. И я не позволю, чтобы личная месть поставила под угрозу весь отряд. Вы меня поняли?
Липшиц кивнул.
— Понял, — сказал он. — Я пластун Империалистической. Я умею подчиняться в бою. И я не струшу. Это я могу обещать.
Он встал, взял кружку. На пороге обернулся.
— Спасибо, товарищ Епифанов. За то, что выслушали. Я не привык рассказывать о сыне. Но вам — почему-то смог.
Он вышел на улицу — быстро, словно боялся, что если задержится, то не сможет сдержать слезы. Дверь хлопнула, впустив клуб морозного пара. Рекс проводил комиссара долгим взглядом, потом посмотрел на Ловца. «Он несчастный», — пришла мысль от собаки. — «Он готов умереть».
«Не только умереть, а и убить, — мысленно ответил псу Ловец. — Это опасный человек. Но, может быть, полезный. Если не врет, что был пластуном. Посмотрим, каков он в деле. Война покажет».
  
* * *
Последний час пролетел незаметно. Ловец взглянул на часы, потом прошелся по казарме, хлопая в ладоши:
— Подъем! По машинам! Выезжаем через пятнадцать минут!
Казарма ожила. Бойцы вскакивали с нар. Кто-то сразу, кто-то после секундного замешательства. Они хватали оружие, вещмешки, лыжи.