Пси-ON. Книга V: Финал (СИ)

И чем больше Алексей Второй смотрел на эти кадры, чем больше скользил по таймлайну, чем больше пропускал через себя записей, тем больше понимал — эти краткие минуты дали ему в понимании псионики как явления больше, чем долгие годы тренировок до этого.
Понимание это можно было счесть губительным, ведь даже разум Императора дрогнул от ужасающего, сотрясающего фундамент человеческого существования осознания: всё сущее — это иллюзия. Что человек, материя, история, подвиги и эмоции — лишь появившаяся на миг клякса на листке, который Геслер больше не считал чем-то значимым. И это пугало куда сильнее, чем какое-то там «стихийное» пси-явление.
  
— Ваше Величество! Сообщение с «Гелиоса-1». Телепат четвёртого ранга, Сергей Милославский, утверждает, что в момент поглощения аномалией сразу нескольких гражданских танкеров он слышал голос. Аналитики отметили данный факт, как значимый, но…
— Включите мне запись. Живее! — Император так рявкнул на подчинённых впервые за долгие годы. Не прошло и десятка секунд, как гарнитура на ухе мужчины ожила, и из неё полились хрипяще-шипящие, трижды отфильтрованные ради достижения хоть какой-то читаемости слова.
Он думает внутри нас. (Он думает нами). Он… осмысляет. (Взвешивает!) Этот голос, он везде! Это не существо, это следствие существования! (Оно знало моё имя до рождения!) Оно…].
Запись обрывалась так же резко, как и начиналась. И Император, сжав зубы, повернулся к ближайшему оператору связи.
— Прикажите «Гелиосу-1» выйти из опасной области и двигаться прямым курсом на Москву. Незамедлительно!
— Невозможно, Ваше Величество. Сигнал «Гелиоса-1» потерян сорок две секунды назад.
— Проклятье! — Император вместо того, чтобы обрушить взметнувшийся кулак на подлокотник, вцепился в металл пальцами. — Опросить всех телепатов поблизости от аномальной зоны на предмет голосов в голове, странных образов, чего угодно!
— В процессе, Ваше Величество!..
Концентрация действий на единицу времени во дворце и не думала снижаться.
Наоборот: всё только начиналось, и люди поднимали всё и всех, кого могли…
* * *
Тем временем в той тишине, где не было ни слов, ни звуков, ни материи, ни энергии, ни границ восприятия, Он смотрел.
Геслер — если это имя ещё что-то значило — чувствовал ВСЁ и СРАЗУ.
Для него больше не было ни «я», ни «ты», ни «они». Было Единое Целое. Система. Точка в пространстве, параллельно наблюдающая за всем вокруг и обладающая абсолютным знанием. Он видел смерть материи и развоплощение живого не как трагедию, а как временное упрощение, перемещение горсти песка из одной ёмкости в другую. А иногда, яркими вспышками среди кромешной тьмы, и как избавление для изувеченных, тяготящихся дальнейшим существованием разумов, связанных с ноосферой.
И Он слышал ноосферу. Ощущал. Воспринимал. И понимал её структуру, потому что и сам стал её своевольной частью. Вошёл в контакт не с миром, а с силой. Не со словом, а с огнём и мечом. Пришёл подчинить и разрушить, лишить связи с мыслящими разумами — и порой путём уничтожения этих разумов, что отчаянно цеплялись за связь с общностью.
Потому что нельзя было продолжить историю человечества, предварительно не выкорчевав все сорняки.
В первые же мгновения с момента Вознесения Он осознал, что бездействие, равно как и любой мягкий вариант действия, приведёт к неотвратимому, ужасному концу для рода людского. Для расы, породившей Его. Имело ли это для Него значение?
Нет.
Но иного мнения придерживался остаточный след человеческой памяти в самой глубине Его нового сердца. Истаивающий, растворяющийся с каждой секундой, этот отпечаток или даже шрам страстно желал дать сородичам шанс. Было ли это тем, что когда-то составляло собой суть Артура Геслера, или же это правильнее было назвать Надеждой, не суждено было узнать никому из ныне живущих.
И даже Он сам не мог сказать точно, что же именно двигало Им сейчас, заставляя искать обходные пути там, где проще было бросить книгу в костёр и написать новую, правильную, идеальную и не переполненную ошибками.
Он видел многомерные ветвления возможных «судеб» — ключевых вариаций развития событий, тянущихся вдоль вектора времени. Устраивал Его лишь один «перекрёсток», начинающийся с уничтожения старой цивилизации ради создания новой, эталонной, чистой и невинной. И чем глубже он проникал в эту ветвящуюся паутину, чем больше изучал вариантов, тем яснее понимал — человечество в его нынешнем виде не достойно существовать. Слишком много дефектов. Слишком много порождённых историей «вредных привычек». Людей было не спасти. Крах в ветви дальнейшего существования рода людского был неминуем.
Но вместе с тем, каждая попытка обрести идеал гарантированно уничтожала нечто бесценное и тонкое. Нечто, находящееся за гранью Его новой логики и Его понимания.
Сейчас Он был и стражем, и палачом, и архитектором, и вандалом одновременно. В Его руках старая история могла как вспыхнуть и рассыпаться прахом, освободив место для чего-то нового, так и непредсказуемо измениться. Стабильным оставалось только одно: рождение новой истории требовало не просто разрушить, но и сделать выбор.
Кого спасти, а кого — обречь на забвение.
В глубине Его сознания продолжал звучать не голос, но стойкая воля, не сдавшаяся и сопротивляющаяся обращению в то, чем Он уже должен был стать. И Он не мог не ощущать это эхо примитивной жизни, сохранившей достаточно для того, чтобы приводить свои, нелогичные и бессмысленные аргументы.
С одной стороны встало всепоглощающее знание и безжалостная логика.
С другой — уязвимая человеческая память и бесполезная эмоция.
И Он впервые задумался о том, есть ли у Него право на сомнение.
Там, где времени не существовало, где прошлое, настоящее и будущее сливались в точку, у Него пока не было власти. Как бы иронично это ни звучало, но для того, чтобы стать независимым ото времени, требовалось время. Из-за этого Он не мог выбрать однозначно правильный и сбалансированный путь. И колебался, подтачиваемый эхом остаточной человечности. Дать шанс, или сразу начать действовать правильно, логично и рационально? Поддаться тому, чего не станет спустя час, и понаблюдать за куцыми попытками спасти как можно больше «бесценных жизней», или решительно очистить «полотно»?
Это был трудный выбор, ибо что-то в Нём не давало поступить рационально. А ещё время на дистанции не имело значения, и потому Он сдался, уступив последней крупице, жаждущей подарить человечеству шанс.
…
…
.
Он наблюдал, как остатки человеческого «я» — пережитки чувств, обрывки памяти, искажённые через призму восприятия события прошлого — сплетаются в подобие личности. Не копии. Не Артура Геслера, каким его знали и помнили.
Не призрака прошлого, а чего-то иного.
Аватара.
Он не наделил его абсолютным зданием. Не дал ему абсолютную мощь. Даже не предупредил о том, что увидел там, на перекрёстках судеб. Потому что определил в момент: всё это лишит аватара главного — того, что нельзя описать логикой, и того, что Он больше не мог понять.
Аватар был рождён не из воли, но из уступки. Не из расчёта, но из сомнения. Аватар унаследовал что-то хрупкое, неокончательное, испорченное, но всё ещё живое.
И потому мог видеть то, чего не видел Он.
— Ты будешь действовать, — беззвучно сказал Он, — так, как считаешь нужным.
— А если ошибусь? — спросил Геслер, едва его «я» «открыло глаза».
— Ты обязательно ошибёшься.
— И что тогда?
— Ты сам ответишь мне на этот вопрос.
— Почему?
  
— Не мне решать судьбу тех, о ком ты так беспокоился. Не теперь.
Он отвёл бы взгляд, если бы у Него остались глаза.
А Аватар, воплощаясь в материальном, шагнул в мир.
  
Глава 2
 
Откровения
 
— Ваше Величество, готовы доклады аналитиков по ситуации в регионе.
— Изложи, кратко. — Алексей Второй, казалось, ни на секунду не отвлёкся от экранов, по которым бежали сотни строк из докладов телепатов и целые вереницы изображений с «переднего края».