Правило плохого парня (ЛП)

— Это не твоя вина, мам. Ты знаешь, что это из-за него... — я останавливаюсь, выдыхаю. Поливать его грязью бесполезно — она все равно не поймет.
Мой отец украл все наши деньги за аренду из ее шкафа и, скорее всего, пропил и проглотил их в виде таблеток. И все равно... она найдет для него оправдание.
— Просто... я разберусь. У нас есть две недели, и я что-нибудь придумаю. Не переживай, ладно? — я обнимаю ее за плечи, притягиваю к себе, и она утыкается лицом в мою футболку, всхлипывая.
  
Даже если я в ярости, настолько зол, что готов проломить кулаком стену, я сдерживаюсь.
Чтобы это не контролировало меня. Чтобы он не контролировал меня.
Сейчас я знаю, что она в безопасности со мной. Я не знаю, как справлюсь или что, черт возьми, буду делать, но все, что имеет значение, — это то, что она в безопасности. Здесь и сейчас.
За это я и держусь.
Прямо сейчас.
Даже если это убьет меня в процессе.
  
ГЛАВА 16
 
ЛЕННОН
Мой желудок сжимается от нервов, пока я хожу взад-вперед по тротуару перед рестораном «Commander’s Palace», сжимая под мышкой маленький перламутровый клатч. Шлейф моего винтажного платья «Chanel» тихо шелестит при каждом шаге.
Если Сейнт опоздает на это дурацкое мероприятие, я его прибью. И будет иронично, что после всех моментов, когда у меня чесались руки это сделать, все закончится именно здесь.
Он пообещал, что не опоздает, а я — последняя, кто остался снаружи, если не считать охрану, которая уже косится на меня так, будто готова выпроводить с территории.
Неоспоримый рев его мотоцикла разносится по улице, и грудь наполняет облегчение.
Слава богу.
Вовремя приехать — возможно, единственное, что сегодня пойдет как надо.
Я уже готовлюсь к худшему, поэтому мое сердце бешено колотится, хотя на мне потрясающее платье и макияж, сделанный визажистом, что обычно делает подобные вечера хоть чуть-чуть терпимее.
Нет ни одной логичной причины, чтобы мой пульс так скачет, пока я наблюдаю, как Сейнт подъезжает к стойке парковщика на своем черном, блестящем мотоцикле, подсвеченном закатным солнцем сквозь облака.
И точно это никак не связано с тем, как он красиво выглядит в смокинге от «Saint Laurent», с татуировками, что поднимаются к горлу и рисуют узоры на коже почти кощунственно. Черные линии выглядывают из-под манжет, когда он тянется за ключом и глушит двигатель, ткань обтягивает его бицепсы.
Во рту пересыхает… но, очевидно, не из-за него, правда? Просто нервы.
Я никогда не умела врать себе.
Сейнт Дэверо — это запретный плод. Та самая вещь, что соблазнила Еву в саду. И я невольно думаю: а он будет настолько же опасен, как я себе представляю?
Его темный, раскаленный взгляд цепляется за мой, когда он соскальзывает с мотоцикла и встает в полный рост, протягивая ключи парковщику.
Я позволяю себе лишь несколько секунд рассматривать его, притворяясь, что он не тот мудак, каким я его знаю, а потом возвращаюсь к привычной ненависти.
Он сам все делает для того, чтобы его не любили, но это не значит, что я не могу признать — он чертовски привлекателен. Греховно.
С темными прядями, выбившимися из приглаженной прически и упавшими на глаза, с тенью щетины на резкой линии челюсти и с черными узорами тату на загорелой коже, он похож скорее на мафиози из глупой любовной книжки Мэйси, чем на хоккеиста.
И, честно говоря, я даже не уверена, что хуже.
Смокинг сидит на нем так, будто шили именно под него, а не просто подгоняли по фигуре. У него такое телосложение, что костюм-тройка сидит на нем так, как и должно быть.
Я все еще пялюсь, когда он наконец поворачивается ко мне, ловит мой взгляд и застает в моменте, когда я откровенно его разглядываю.
Черт.
Его губы кривятся в самодовольной ухмылке, он приподнимает бровь, засовывает руки в карманы и не спеша направляется ко мне.
Я выпрямляю спину, делаю дрожащий вдох, поднимаю подбородок, надеясь, что нервы не написаны на моем лице.
— Золотая Девочка, — его голос низкий, хриплый, обволакивающий, и в животе поднимается странное чувство. Я тут же его подавляю, вместе с дрожью, грозящей пробежать по спине.
Сглатываю.
— Сатана.
Его губы дергаются.
— Милое платье, — его взгляд скользит по мне неторопливо, и в каждом месте, куда он «касается» глазами, становится жарко, словно кожа бы вспыхнула, если бы я дотронулась до нее пальцами.
Видимо, у меня нервный срыв из-за стресса перед этим вечером.
Это единственная причина, почему я так взвинчена.
— Спасибо. Ты тоже смотришься… сносно, — отвечаю я, прочищая горло.
— Сносно? Одежда для воскресной школы – это сносно. Во мне нет ничего сносного, помнишь? Я ахуенно выгляжу в этом костюме, — он кладет ладонь себе на грудь, будто ранен моими словами. — Можешь признаться, я никому не скажу, что плохой парень из трущоб тебя заводит.
И вот оно.
То самое самодовольное эго, которому тесно в любой комнате.
— Твоя неспособность к скромности меня всегда удивляет. Казалось бы, я уже привыкла к тому, что выходит из твоего рта, но нет, вот мы снова здесь, — закатываю глаза и перевожу взгляд к входу в ресторан. — Пойдем? Мы опоздаем, а ничего мой отец не ненавидит больше, чем опоздание.
Он сразу парирует, расплываясь в наглой улыбке:
— Как там говорят, яблочко от яблони...
Мой локоть врезается ему в ребра, но он лишь смеется, как будто я его пощекотала, и разворачивается к входу.
Я хватаю его за бицепс, останавливая.
— Подожди.
— Я думал, ты сказала, что мы опаздываем?
Облизнув губы, выдыхаю и убираю руку, понимая, что все еще его держу.
— Мне нужно, чтобы ты отнесся к этому серьезно, если мы хотим, чтобы все выглядело правдоподобно.
Он медленно делает шаг вперед, и меня окутывает запах его геля для душа — свежая хвоя и кедр.
— А почему ты думаешь, что я не отношусь к роли твоего фальшивого парня серьезно, Золотая девочка? — его губы изогнуты в хищной улыбке, темные глаза вспыхивают, я почти чувствую, как они пылают, и он склоняется к моему уху. Волна мурашек бежит по коже, когда его теплое дыхание касается раковины моего уха, и я ненавижу, что тело реагирует на него, хотя разум хочет обратного. — Я полностью предан своей роли, но вопрос в том, готова ли ты?
Чтобы закрепить свои слова, он проводит кончиком носа по линии моей шеи — легкое, почти призрачное касание, — и мое сердце готово вырваться из груди и упасть между нами.
Боже.
Как я справлюсь с этим, если каждый раз, когда он рядом, у меня сердце колотится от одних только грязных слов, что слетают с его губ? А если прибавить еще эту близость, от которой кровь грохочет в висках, я начинаю чувствовать головокружение и почти теряю равновесие на своих туфлях «Valentino» с десятисантиметровыми каблуками.
— Мы опоздаем, — выдыхаю я, слова звучат прерывисто, едва различимо. Такое ощущение, будто это говорю не я, будто мой голос мне больше не принадлежит.
— Тогда готовься выдать представление, достойное Оскара, Золотая девочка.
  
ГЛАВА 17
 
СЕЙНТ
Я чувствую себя волком в овечьей шкуре, входя на эту вечеринку. Бал. Чертов благотворительный вечер. Называйте, как хотите.
Как будто я ступаю в мир, к которому не принадлежу и никогда не буду принадлежать. Мир, который я, мать его, ненавижу. Эти богатые люди, что хвастаются своими деньгами и вычурными нарядами, лишь пряча за этим тот факт, что внутри они такие же конченные, как и все остальные. Просто маскируют это денежным дерьмом.
  
— Ладно, — бормочет Леннон, больше себе, чем мне, глубоко втягивая воздух так, что ее грудь приподнимается. Ее взгляд цепляется за официанта, проходящего мимо с подносом бокалов шампанского, и глаза загораются, когда она останавливает его и быстро смахивает бокал с подноса. Очевидно, что для богатых возраст для выпивки не существует. — Мне это понадобится. Хочешь?