Правило плохого парня (ЛП)

— У Золотой Девочки есть секреты. Кто бы мог подумать, — бормочет он, переводя взгляд на Лео, который возвращается с рубашкой, перекинутой через руку.
— Прошу прощения за вмешательство. Примерьте, пожалуйста, и мы проверим, как сидит, особенно длину рукавов.
Лео передает рубашку Сейнту и тут же удаляется, явно почувствовав атмосферу, которую тот создает.
Моя челюсть почти падает на пол, когда Сейнт хватается за ворот футболки и снимает ее, бросая на стул позади.
  
Я знала, что он в форме — он хоккеист, это ожидаемо — но... нихрена себе.
Он выглядит так, будто его высек знаменитый скульптор из самого изысканного мрамора — кубики пресса, рельефные мышцы, косые мышцы, уходящие под низко сидящие спортивные шорты.
Впервые задумываюсь: во что же я ввязалась?
  
ГЛАВА 15
 
СЕЙНТ
Она смотрит на меня, как олень на фары.
Ее глаза, смесь синего и зеленого, словно глубина океана, расширяются. Пухлые розовые губы приоткрыты, а щеки пылают ярким румянцем — будто я разделся догола прямо перед ней, а не просто снял футболку.
Если я не ошибаюсь (а я редко ошибаюсь), в ее взгляде читается вожделение, смешанное с шоком.
Господи, это будет чертовски весело. Возможно, самое веселое, что случалось в моей жизни, а это о многом говорит, учитывая, что большую часть свободного времени я провожу между девичьих бедер, грудей... или губ. Я не привередлив.
Золотая Девочка хотела плохого парня, чтобы ее папочка думал, что она связалась с отбросом, и она нашла именно то, что искала.
— Знаешь, неприлично так пялиться, — бормочу я, скользя взглядом по ее нежным чертам и наблюдая, как она замирает, пойманная с поличным.
Она может сколько угодно пытаться это скрыть, но я влияю на нее, как бы сильно она ни ненавидела это и ни старалась вести себя наоборот.
Ее глаза опускаются на пол, осматривая все в комнате, кроме меня, пока она нервно проводит ладонями по своим джинсовым шортам.
— Я не пялюсь.
Хихикая, я медленно продеваю руки в рукава, но оставляю рубашку расстегнутой.
— Если бы я знал, что единственный способ заткнуть тебя — это раздеться, я бы с радостью сделал это раньше.
Она закатывает глаза, но я вижу, как уголок ее губы дрожит, несмотря на попытки сдержаться.
— Ты вообще что-нибудь воспринимаешь серьезно? Хоть когда-нибудь?
Я пожимаю плечами:
— Редко.
— Я в шоке.
Медленно, почти по-волчьи, я подхожу к креслу, в котором она сидит, и наблюдаю, как она сглатывает, а ее губы слегка приоткрываются. Ее глаза расширяются с каждым моим шагом.
Я останавливаюсь прямо перед ней, наклоняюсь, упираюсь ладонями в подлокотники и приближаю лицо к ее испуганно-невинным глазам.
— Знаешь, я тут подумал...
— А вот это действительно шокирует, — язвительно парирует она, но ее слова звучат прерывисто, и она меня не обманет, как пытается обмануть себя.
Сладкая невинная девственница, и, похоже, останется ею до самой смерти, испытывает влечение к парню, которого терпеть не может.
И, держу пари, она чертовски ненавидит себя за это.
Я усмехаюсь, приближаясь еще ближе, пока не слышу, как ее дыхание сбивается. Поднимаю палец, касаюсь ее бледной кожи и провожу по ключице, наблюдая, как она зажмуривается, будто это заставит меня исчезнуть.
— Ты хочешь, чтобы я притворялся твоим парнем, но сама пылаешь, когда я приближаюсь. Как ты собираешься кого-то обмануть, если от одного прикосновения тебя трясет?
Я медленно веду палец вниз, едва касаясь, почти достигая ложбинки между ее грудями, прежде чем она хватает мою руку, не дав продвинуться дальше. Усмехнувшись, я поднимаю на нее взгляд.
— Видишь, о чем я, Золотая Девочка? Не могу я быть твоим парнем, если ты ведешь себя, как монашка, стоит мне к тебе прикоснуться.
Даже с расширенными зрачками она пытается отрицать то, что очевидно для нас обоих: ее влечение ко мне.
Она закатывает свои зеленые глаза.
— Прости, что твое присутствие вызывает у меня тошноту.
Я усмехаюсь:
— Ты кого пытаешься убедить... меня или себя?
Я чувствую, как бешено стучит ее сердце, когда она запинается:
— Я... Н-никого не убеждаю. Давай будем решать проблемы по мере их поступления? Пока что я не уверена, что мы вообще доберемся до этого благотворительного вечера.
Я уже открываю рот, чтобы сказать, что если мы не доберемся, то только по ее вине, но тут телефон в кармане начинает вибрировать. Вытаскиваю его и хмурюсь, увидев на экране имя мамы.
Она никогда не звонит днем.
— Алло? — подношу трубку к уху.
— Сейнт, я только пришла с работы, и на двери з-записка... записка, и я не знаю, что делать. Мне страшно. Я не знаю... — ее голос дрожит. Она в панике, и этот ужас сжимает мне горло, перекрывая кислород. — Ты можешь приехать?
— Я уже еду. Все будет хорошо. Что бы ни было, все будет хорошо, — хрипло говорю я, пытаясь ее успокоить, хотя сам не понимаю, что происходит.
Я бросаю взгляд на Леннон, она смотрит на меня с явным беспокойством.
Как только я кладу трубку и засовываю телефон в карман, она вскакивает с кресла:
— Все в порядке? Ты выглядишь обеспокоен...
— Все нормально. Мне нужно ехать, — бросаю я, срывая с себя рубашку и направляясь к выходу.
— Но мы еще не закончили...
— Я, блять, сказал, мне нужно ехать, Леннон!
В моих словах нет ни капли сожаления. После того звонка я вообще не могу нормально думать.
Она резко закрывает рот, ее лицо мрачнеет, и наконец она кивает.
Без лишних слов я разворачиваюсь и выхожу.
«УВЕДОМЛЕНИЕ О ВЫСЕЛЕНИИ».
Письмо, которое мама держит в дрожащих руках, — это чертово уведомление о выселении. Мы задержали арендную плату больше чем на месяц, и у нас есть две недели, чтобы найти деньги, иначе мы окажемся на улице.
На чертовой улице.
Я забираю у нее письмо, перечитывая его снова и снова, пока слова не сливаются в одно пятно.
— Я-я не знаю, как он их нашел, Сейнт. Я спрятала деньги в шкафу, в старой коробке из-под обуви, — тихо шепчет мама, ее глаза красные и опухшие от слез. Я, блять, убить его хочу.
Так злюсь, что даже не могу говорить.
Не то чтобы я удивлен. Именно такого дерьма я и ожидал от своего отца-неудачника, но это не делает меня менее злым.
Я сжимаю бумагу в руке, комкая ее в кулак, пытаясь вдохнуть, когда гнев вырывается наружу.
Насколько же можно быть эгоистичным и безответственным? Именно поэтому я предлагал маме перевести оплату на мой счет, но она боялась, что он взбесится. Нет ничего хуже для нее, чем видеть его злым, особенно когда он вымещает это на мне.
Ей было все равно, если гнев обрушится на нее, но только не на меня.
Хотя я мог бы справиться с ним, выдержать все, что этот ублюдок сделает.
Но... она все равно не уйдет. Сколько бы я ни умолял ее на коленях, ни просил уехать со мной. Всегда одни и те же отговорки, одно и то же дерьмо.
Он не сможет без меня. Как он будет заботиться о себе? Он сопьется до смерти.
Ну, может, так даже лучше.
Я вздыхаю, проводя ладонью по лицу. Что, черт возьми, мы будем делать?
Это тот же вопрос, который я задаю себе с момента, как она передала мне уведомление. Мне чертовски страшно, но я не могу этого показать. Я должен быть сильным для нее, несмотря ни на что. Как и всегда.
— Мы разберемся, мам. Дай мне разобраться, — говорю я, встречаясь с ней взглядом.
Слеза скатывается по ее щеке, и мое сердце будто сжимается в груди. Я ненавижу видеть ее слезы, видеть, как отец снова причиняет ей боль.
Несмотря на все, что он сделал, через что заставил ее пройти, в глубине души она — жертва.
  
Я знаю это. И это разрывает мое проклятое сердце. То, что от него осталось.
— Прости, Сейнт. Это моя вина. Я-я... мне надо было... — шепчет она, вытирая слезы рукавом кардигана.