Волк в овчарне (СИ)

- А имя? – спросил между тем армейский лекарь. – Возраст? Прежнее место жительства? Может быть, профессия…
- Видите ли, господин капитан, - чуть пожав плечами, ответил Эрвин. – Я помню себя с момента, когда очнулся в Новгороде в больнице для бедных. Тогда, я вроде бы вспомнил свое имя, причем сразу в двух вариантах: Алексей Устюжанин и Алёкса Устяжан. Второе, скорее всего, простонародное, возможно, даже сленговое в стиле западнорусских говоров. Возраста своего не помню, но предполагаю, что сейчас мне или восемнадцать, или девятнадцать лет. Судя по объему знаний, я где-то учился. Гимназия, лицей или семинария[17]… Может быть, народное училище? Во всяком случае, я знаю математику, физику, химию, историю и географию в объеме, необходимом для получения Аттестата Зрелости. Знаю три языка: русский, немецкий и польский. Немного шведский. И ничего не помню про мою жизнь до больницы. 
  
- Как же вы оказались так далеко от столицы? – Закономерный вопрос, из тех, которые напрашиваются.
- Влез в товарняк… И не спрашивайте, зачем. 
В результате более тщательного обследования, - его даже возили для этого в городскую больницу, - медики постановили, что, судя остаточным следам от переломов, избиение, о котором рассказывает господин Устюжанин, имело место быть не далее, чем три года назад. И более того, если бы пациент не был Одаренным, то после таких травм вряд ли бы выжил. С переломом в основании черепа не живут. Однако, на данный момент Алексей Батькович[18] Устюжанин здоров и годен к строевой. Что же касается проблем с памятью, то симптомы указывают на диссоциативную фугу[19], что, в принципе, хорошо согласуется с гипотезой об избиении. 
Впрочем, это был только первый этап его аттестации, потому что после лекарей за него взялись боевые маги. Два дня Эрвина гоняли на каких-то хитровыделанных тренажерах, обвешанных, как рождественское дерево гирляндами, электроникой самого разного пошиба и артефактами неизвестного назначения. И, похоже, результаты оценки его Дара комиссию вполне удовлетворили, потому что сразу же после окончания «амбулаторного обследования», его погнали на полигон. Там, как и советовал бригадир, Эрвин, прежде всего, продемонстрировал Лед, - десяток стремительных ледяных игл и ледовое пятно диаметром в семьдесят метров, - но эта стихия вызвала у военных лишь умеренный оптимизм. А вот Огонь, - пусть и не такой масштабный, - заинтересовал их настолько, что уже на следующий день Эрвина направили в Ниен[20] в Ижорское Магическое Юнкерское Училище[21]. Как он понял из врученной ему в дорогу брошюры, при наличии Дара, подходящего к воинским искусствам, и гимназического образования училище готовило магов-офицеров для армии и флота. Срок обучения один год, звание по окончании – поручик или капитан, но зато служить после этого придется пять лет и двадцать лет оставаться в резерве. 
«Н-да, бесплатный сыр можно найти только в мышеловке, но, с другой стороны…»
Он давно уже старался об этом не думать, живя, что называется, одним сегодняшним днем, но правда в том, что в его возрасте, - имея в виду, Алексея Устюжанина, - было бы глупо засесть бирюком на таежной заимке. Нет, он не жалел о тех годах, что прожил там с Михаилом Борисовичем. Это было просто необходимо, чтобы привести чужое неразвитое тело в порядок. Однако, было совершенно непонятно, что делать дальше. В принципе, перед ним были открыты все дороги, но, чтобы воспользоваться своим шансом, Эрвину надо было вернуться в большой мир. И в этом смысле учеба в юнкерском училище, которая его разом легализует, и армейская служба в офицерском звании были не самой плохой альтернативой всем остальным, толком еще не сформулированным планам. К тому же при поступлении в юнкерское училище он будет вынужден сдать экзамены по общеобразовательным предметам и, значит, получит индульгенцию от необходимости сдавать подобные экзамены на аттестат зрелости. Вот только в училище, никто его заваливать не будет, поскольку Устюжанин им нужен, а в Минпросе, где проходят испытания горемыки, не осилившие гимназический курс, все будет с точностью до наоборот. Что же касается службы… Что ж, один раз Эрвин свое уже отслужил, и его было трудно испугать тяготами армейской жизни и риском получить ранение или быть убитым. В конце концов, для него это была вторая жизнь, и он, тем более, мог позволить себе рискнуть.
*** 
Ниен был мало похож на Ленинград или Петербург. Меньше влияния французов и итальянцев, больше – шведов и датчан, и очень много древнерусской старины. Церкви и соборы, но не такие, как Спас на Крови или Александро-Невская Лавра, а такие, как в старой Москве. Языческие храмы, каменные терема, построенные в том же стиле, что и их бревенчатые предшественники, городские замки, да много чего еще. Но одно оставалось неизменно - поганый климат. В день, когда Эрвин приехал в город, небо было обложено низкими темными тучами, шел мелкий холодный дождь и порывами налетал стылый ветер с залива. В общем, та еще погодка…
«Но это наша родина, сынок!» - хмыкнул Эрвин, спускаясь из вагона пассажирского поезда Хлынов[22]-Ниен на перрон Обонежского[23] вокзала.
Так, собственно, и обстояли дела. Вот вроде бы Ниен не Ленинград и Гардарики не Россия, а все равно по ощущениям вернулся домой и никак иначе. Но это с его точки зрения, ниенцы же смотрели на него, как на чужака. Они, в большинстве, одевались на европейский манер, да и вели себя соответственно, и он в своем таежном наряде, - а его по случаю отправки в Ниен даже переодевать не стали, - в длиннополом плаще с капюшоном, в егерских ботинках, штанах и свитере казался здесь «чужим в чужой стране». Однако Эрвин был не из тех, кому есть дело до общественного мнения. Поэтому он благополучно пересек город, - две линии метро и трамвай, - и в середине дня оказался перед старой крепостью, - повольничьим[24] острогом, расположенным там, где в первой жизни Эрвина стоял когда-то «Красный кабачок»[25]. Учреждение было военным, так что все тут было, как полагается: и охраняемый пропускной пункт, и суховатые, чисто уставные отношения, типа «не задерживайтесь у турникетов», «вам на второй этаж комната 48», «предъявите ваши документы».
Эрвин предъявил предписание и паспорт, любезно выписанный ему местными властями по случаю призыва в армию, прошел куда сказали и постучал в указанную ему на проходной дверь. Ждать долго не заставили, и, когда из-за двери раздалось сакраментальное «проходите», Эрвин вошел в небольшой кабинет, где за письменным столом сидел грузный офицер в чине капитана. 
- А ничего так! – хмыкнул мужчина, оглядев Эрвина с головы до ног. – Живописно! И откуда ты такой взялся?
— Вот предписание, - Эрвин на подначку не купился и, подойдя к столу, выложил перед офицером свои бумаги. – Вот мой паспорт, а это сопроводительное письмо.
- Спокойный, - кивнул каким-то своим мыслям капитан. – Сдержанный… Самородок, небось…
Затем мужчина углубился в чтение документов и минут на пять, вообще, забыл о существовании Эрвина.
- Так, так… Любопытно! – подвел капитан итог своим штудиям. – Любопытно… Домашнее образование… Наставник бригадный генерал Михаил Борисович Каратай… Военному делу тоже обучал?
- Не систематически! – Решил Эрвин снизить уровень ожиданий. 
- Ну-ка, ну-ка… А расскажи-ка мне, отрок, про развод караулов!
«Твою ж, мать!» - Эрвин как-то перечитал от скуки хранившийся в библиотеке комбрига устав гарнизонной и караульной службы, и оказалось, что местный устав мало чем отличается от тех, с которыми он был знаком по службе в России и во Франции. 
  
- Развод караулов заключается в проверке готовности караулов к несению службы, в переходе их в подчинение лицам, указанным в статье 117 настоящего Устава… - начал монотонно бубнить Эрвин, помнивший текст Устава, как отче наш.
- Достаточно! – остановил его капитан через пару минут. – Память у тебя, парень, и в самом деле, замечательная, но давай все-таки кое-что проверим…
Следующие полчаса офицер гонял Эрвина по Дисциплинарному и Строевому Уставам, не забыв между делом про Устав внутренней службы.