Тебя одну (СИ)

— Ах вот как?! — кричу, загоняя подругу в угол.
— Так, девочки, хватит, — встревает Фрида. — Сейчас Мадам придет и всыпет всем.
Но я не в том состоянии, чтобы к кому-то прислушаться.
— Почему же ты, Реня, все это время цеплялась за меня, если я такая ужасная? Почему без меня ни шагу не могла сделать?
— Потому что ты… — подруга осекается. Ее глаза блестят от подступивших слез, но она сдерживается, пытаясь сохранить достоинство. — Потому что ты была всем, что у меня есть, — выталкивает она тихо, но все еще сердито. — До того, как ты нас всех бросила!
  
С силой пихнув ладонью ближайшую стойку, уходит в сторону и выбегает из гримерки.
Я застываю, словно меня гвоздями прибили. Смотрю Ренате вслед и без конца прокручиваю сказанное.
«До того, как ты нас всех бросила…»
Острие этой фразы снова и снова врезается в сердце, вспарывая его, как скальпель, и усугубляет и без того невыносимое чувство вины.
«Я сама во всем виновата», — вот где истина.
Эта истина выедает плоть, увеличивая площадь того мрака, что давно обосновался во мне.
Как собрать себя в кучу после этого?
Злюсь, но отправляюсь на поиски Ривкерман.
Долго блуждать не приходится. Как заядлую курильщицу, нахожу ее в отведенном для этой пагубной привычки месте. Она сидит с сигаретой, уткнувшись в телефон. Из динамика звучит какая-то задорная туфта. Стараясь не плакать, Реня горько, вперемешку со всхлипами, смеется.
Вскидывает голову, когда я хлопаю дверью. И застывает.
В этот момент я понимаю, что «туфта» из ее мобильного — моя глупая болтовня.
Внутри все скручивает, словно внутренности сжимает невидимый кулак. Дыхание перехватывает, а мышцы лица подрагивают от усилий сдержать подступающие слезы. Прислонившись к холодной стене, пытаюсь подавить тяжелые эмоции и выдохнуть что-то адекватное.
— Чтобы сказать человеку, что он неправ, необязательно его унижать, — без долгих вступлений критикую ее действия. А следом и свои: — Чтобы выразить свою обиду, нельзя задевать чужие чувства, — сглатывая, замолкаю. Беру паузу, прежде чем тихо, но твердо завершить: — Мы обе неправы, согласна?
Сканируя лицо Рени, жду ее реакции.
Несколько долгих секунд — ни слова. Только шмыганье носом и треск догоревшей до фильтра сигареты. Тушит подруга окурок с такой силой, что по дну металлической пепельницы разносится скрежет.
— Это ты типа извинилась? — выдает, наконец.
Смотрит на меня пристально, будто желая проникнуть мне в голову. Да и голос все еще напряжен — слышатся в нем и гнев, и боль.
— Да, — отвечаю вроде как спокойно, но на самом деле от волнения даже в висках стучит.
Реня всплескивает руками, затем, будто в замешательстве, разводит ими. Мне уже кажется, что все бесполезно, что точка невозврата пройдена… Как вдруг Ривкерман, шумно выдыхая, расслабляет плечи. И я понимаю: сдается.
— Ты меня так разозлила, — пыхтит обиженно, но уже как-то до щемящего по-родному. — Я ведь не хотела… Не хотела тебя ранить, Лия. Поэтому молчала о том, что Фильфиневич ходит на приваты к Белле. Только поэтому! Но была и правда в твоих словах… Я слишком много на тебя навешивала.
При упоминании последних имен внутри меня с готовностью взрывается настроенная на этих двоих бомба. Острые осколки разлетаются по телу, решетя плоть, дробя кости и рассекая вены.
Лицо напрягается, будто эти эмоции еще можно замаскировать.
— И ты была права, Реня… Я охотно тащила. Но в какой-то момент не смогла. И сейчас… Все еще не могу. Именно это заставляет меня держаться подальше. Только это.
* * *
Своим неизменным присутствием в моей жизни Фильфиневич словно намеренно разжигает в моем треклятом мраке огонь. Выкупив все приваты на месяц вперед, гребаный собственник не только не оставляет шансов другим мужчинам, но и лишает меня возможности отвлечься от этой адской боли.
Мадам ликует: сумма, которую он заплатил, равна цене квартиры в Дубае.
Среди клиентов же растет агрессивное возмущение. Их раздражает та недоступность, которой возжелал Петр Алексеевич. Она создает ощущение, словно я — редкий трофей. Ощущение ложное, конечно же. Но самообмана достаточно, чтобы толстые кошельки думали, будто меня нельзя упускать. Чем дальше я от них, тем больше они меня хотят. А богатые мужчины не привыкли слышать «нет». Раздражение перерастает в манию: кто-то пытается обойти правила клуба и договориться со мной лично, кто-то устраивает безобразные пьяные сцены и швыряет свои грязные деньги прямо в меня, а кто-то пытается взобраться ко мне на помост.
К счастью, с пониманием важности моей персоны, охрана работает на порядок лучше — исправно избавляет от всякого мусора.
Я внушаю себе, что все эти эскапады за гранью моего восприятия.
Танцуя, представляю, что я за стеклом. Яркий свет софитов и колебания музыки — весь мой мир. Но это не снимает перманентного внутреннего напряжения из-за присутствия Люцифера.
Рената права, называя меня сукой. Я против него тоже святую инквизицию сотворила.
Раз танец — единственная возможность отомстить за все муки, переношу в реальность то, что выжжено в душе.
Сегодняшнее выступление — отражение нашей первой совместной жизни. И это, естественно, лишь начало конца.
Wardruna «Helvegen» — композиция прорывается в застывший зал ветром. Благодаря идеальной системе звука, каждая нота становится осязаемой, заполняя пространство, словно древняя магия.
Над сценой витраж. В витраже — мерцающий крест.
Я на коленях. Руки сложены в молитве. Глаза прикрыты.
Сохраняется гробовая тишина. Кажется, даже музыка не смеет ее нарушить. А вот барабаны, как боевой клич викингов — легко. Они ведь захватчики. Этот глухой неумолимый ритм пробуждает мою память и доводит тело до озноба.
Освещение меняется. Сначала сцена окрашивается алым цветом, как разлитая по равнине кровь. А потом наступает внезапная тьма. Ночь. Ее хватка длится лишь доли секунды, но за это время я встаю с колен и перемещаюсь в другую часть площадки.
И снова красный. Практически вишневый. В нем мелькают тени, словно живые участники того самого побоища, о котором я кричу. Зал не сразу находит среди них меня.
А когда находит, ахает.
На мне подобие монашеского одеяния — черное боди с белой стоечкой и длинная темная юбка с разрезами до самой талии.
Kven skal synge meg
I daudsvevna slynge meg[1]?
Едва начинается баллада, принимаюсь танцевать. Движения рваные — в них боль, отчаяние и сопротивление. Тонкие ткани рвутся под моими руками, обнажая тело.
Я раздеваюсь. Раздеваюсь донага.
Когда-то это бесчестие сотворил Люцифер. Сегодня это мой выбор. Моя месть.
Ощущаю на себе его взгляд, в какой бы позиции ни находилась. Дима смотрит так, будто сам стал тем пламенем, которое уничтожило в прошлом мой монастырь и половину города. Словно готов сжечь и меня.
«Не смей этого делать!» — этот гневный посыл читается в его глазах так четко, будто произнесен вслух. Но именно в этом безмолвном зверином рыке я и нахожу новую силу.
Огненную. Непокорную. Сокрушающую.
Свет на сцене мерцает, словно на старте катастрофы. В синхрон ему в моих движениях появляется еще больше борьбы.
Динамичные повороты. Затяжные паузы. Ломаные изгибы.
Каждая поза — история.
Викинг и монахиня. Огонь и вера. Неугасимая страсть и ненависть.
Рывок назад — это пленение, руки на голове — это крик о помощи, колени на полу — этопоражение, удар спиной о поверхность — это часть насилия, раздвинутые бедра — сопротивление его власти, ритмичные подъемы таза — вызов его же черной похоти.
  
Избавляясь от последнего предмета одежды, я вытягиваюсь в полный рост и замираю. Руки слегка расставлены, запястья вывернуты вперед, а грудь высоко поднята — как вызов всем и каждому. Моя обнаженность — это не уязвимость, это оружие.
Зал замолкает. Кажется, даже не дышит. Чувствую, как сотни взглядов скользят по моему телу. Но меня это не волнует.