Тебя одну (СИ)

За милых дам, за милых дам —
Мой первый тост и тут, и там.
В шикарный голос Шуфутинского фальшивыми нотами вплетаются пьяные, но довольные голоса соседей.
Господи… Только обед, а люди уже празднуют Восьмое марта!
И, судя по общему настроению, празднуют уже давно.
Отряхнувшись, застегиваю куртку и направляюсь в сторону супермаркета. Идти недолго, но в связи с непогодой дорога кажется бесконечной.
  
Мороз щиплет лицо, ветер норовит сбить с ног, снег набивается в сапоги — приятного мало.
А в ушах еще — прицепилось же! — продолжает петь Шуфутинский, напоминая что где-то там творится веселое безобразие.
Супермаркет встречает меня долгожданным теплом и соблазнительными ароматами. У кассы ругается какая-то парочка, но я не обращаю на них внимания. Растерев онемевшие от холода руки, бреду в торговый зал. Миную несколько отделов, чтобы добраться до хлебного.
Зачем?
Денег ведь все равно нет.
Дело в том, что оттуда тянутся такие божественные запахи, что ноги сами несут меня вперед. Аромат свежего хлеба, только что вынутого из печи, смешивается с благоуханием ванильной выпечки и еще чего-то сладкого и горячего.
В животе урчит, и я невольно сглатываю.
Подхожу к прилавку, будто взглядом можно утолить голод.
И вдруг словно из ниоткуда доносятся знакомые голоса. Оборачиваюсь раньше, чем соображаю, с кем столкнусь.
Аврора, Фрида, Реня, Мира, Тина и… незнакомая мне брюнетка. Незнакомая, но узнаваемая. Ее выдает выглядывающий из расстегнутого пальто округлый живот.
«Это она… Его ребенок… Его…» — мысли проносятся по сознанию беспорядочным гулом.
Прямо передо мной беременная девушка Фильфиневича.
Сердце будто проваливается куда-то вниз, оставляя пустоту, которую тут же заполняет боль. Она накатывает штормовой волной, за один приход уничтожая все до основания.
«Это его ребенок! Ее! Их!» — продолжает стучать у меня в голове молотом.
«Ты должна принять свою судьбу, Лия…»
Каким образом?
Зная, что он касался ее… Что ему было с ней так же хорошо, как когда-то со мной… Что она родит плод их страсти, и история воткнет ее чертово имя в то же генеалогическое древо, в котором уже есть мое имя… Что Дима возьмет этого ребенка на руки на правах отца и в знак принадлежности к роду даст ему свою фамилию… Что эта Белла будет кормить нового Фильфиневича грудью, как когда-то кормила свою дочь я…
Боже, как же это больно! Эта боль со звериным бешенством шманает мое нутро острыми когтями, выдирая все человеческое и скармливая эти ошметки ожесточенной от множественных ран твари.
Пепелище, которое я видела сегодня во сне на фоне того, что остается сейчас внутри меня — гребаный рай.
Я слышу, как эта тварь рычит, выворачивая мое сознание наизнанку. Чувствую, как она пытается вырваться и броситься на ту, кто является неоспоримым доказательством того, что я никогда не была единственной.
Третий раз за сутки мне хочется кричать. Кричать до тех пор, пока не разорвет легкие. Но я не могу. Тело парализовано болью. Я не в силах ни двинуться, ни произнести хоть слово.
— Лия, — толкает Мира с улыбкой Джокера. Нет, на самом деле у нее нормальная улыбка. Просто для меня все искажается. — Давай с нами на девичник! — приглашает на гулянку, вскидывая вверх руку, в которой она держит сразу две бутылки красного вина. — Зависнем перед сменой у Беллы!
Я сжимаю зубы так сильно, что во рту появляется вкус крови.
Металлический. Горячий. Липкий.
Боже, как же отвратительно они смеются!
Как будто ничего не происходит! Как будто мир не перевернулся! Как будто я не стою здесь разорванная, выпотрошенная, задыхающаяся от боли!
— Лия! — повторяет Мира, приближаясь ко мне и потряхивая бутылками, словно веселый клоун.
Я знаю, что должна что-то ответить. Сделать вид, что все нормально, что я такая же, как они. Но я не могу. Не могу.
Она стоит передо мной — реальная, живая, и каждая деталь ее присутствия уничтожает меня.
Этот живот. Эта гребаная рука на его вершине. Эта легкость в движениях, будто все в ее жизни прекрасно.
«Его ребенок… Его…» — лихорадка головного мозга не успокаивается ни на секунду, не оставляя мне ни единого шанса на спасение.
На лицах девчонок мелькает недоумение. Они не понимают, почему я молчу.
— Лия? — голос Миры становится чуть тише. Я улавливаю в нем вполне искреннее волнение. — Все нормально?
Нормально?!
Я резко отворачиваюсь. Не могу больше смотреть на них.
— Мне надо идти, — выдавливаю я.
И, не дожидаясь ответа, ухожу.
С каждым шагом боль становится сильнее, но я бреду. Потому что если я останусь еще хоть на мгновение, эта мука поглотит целиком.
  
5
 
Сегодня это мой выбор. Моя месть.
© Амелия Шмидт
Теперь я вижу ее везде. В толпе под неоновыми огнями клуба, в тенях своей комнаты, в чертах случайных прохожих, в витринах магазинов, в отражении окна троллейбуса… Потому что она в моей памяти. Белла — моя новая блуждающая и всепроникающая изматывающая боль. От нее нет лекарства. Нет спасения.
— Ты изменилась, — бросает мне в одну из смен Рената, когда я не позволяю ей взять костюм из заказанной лично для меня партии.
Не то чтобы я дорожу, как выразилась Мадам, «высшим, мать его, качеством»… Из-за обиды больше ничем с ней делиться не хочу.
— Ты тоже, — отсекаю сухо, прежде чем возвратить костюм на вешалку.
На этом, что неудивительно, обмен колкостями не заканчивается.
— Я помогла тебе устроиться на эту работу! — предъявляет Реня в гневе.
Фрида с Авророй, поймав этот выкрик, тут же сворачивают свой разговор и начинают украдкой переглядываться. Во взглядах мелькает нескрываемое любопытство — шоу начинается.
— А я тебе всю жизнь помогала, — напоминаю исключительно ровным тоном, хоть на деле ничего общего со спокойствием не испытываю.
— Ты-то? — смеет поднять на смех все, что было.
Я бы молчала, но этот ее выпад возмущает до крайностей.
— А что тебя так веселит, Ривкерман? Может, ты забыла, как я делала домашку за двоих? Как писала за тебя контрольные и лабораторные? Как придумывала танец, чтобы ты могла выступить на школьном концерте? Как таскалась с тобой на Привоз, потому что ты одна боялась впаривать народу сомнительных песелей? Или как я по твоим просьбам уговаривала бабушку делать для тебя расклады? Я поддерживала тебя всегда и во всем, даже когда твои выходки казались мне странными!
Честно? Саму от себя коробит.
Помощь — на то она и помощь, что делается безвозмездно и от души. Если ты ждешь что-то взамен или в острый момент ставишь в упрек — грош цена твоим усилиям.
Но иногда эмоции одолевают нас, как стая демонов, и мы уже не можем закрыть свой поганый рот.
Реня тоже не останавливается.
— Да? А к кому ты бежала, когда тебя в школе тюкали?! — безжалостно тычет в старую рану.
Тут стоит отметить: я не подозревала о ее существовании. Всегда убеждала себя, что никакой буллинг меня не задевает.
Гребаный Фильфиневич!
Это из-за него я стала такой уязвимой. Вылезло даже то, что когда-то успешно преодолевалось.
— А ты к кому, когда твоя пьяная мать приводила очередного хахаля?! — толкаю я, прежде чем соображаю продышать свою боль.
И, Боже мой, сразу же жалею!
Но извиниться мне Рената не дает.
— Ты, блин, как всегда, играешь в святую?! Такая вся правильная! Непогрешимая! А на деле — жалкая! Ты всегда была жалкой, Лия! Зависимой от того, чтобы быть нужной! Ты думала, это великодушие? Да ты просто боялась быть никем! — выпаливает с безудержным ожесточением. — А сейчас что? Большой звездой себя почувствовала? Думаешь, что все мужики у твоих ног? Так получается, что не все! Самый важный признает и других! Ты из-за этого такая сука?! Бедную Беллу готова убить!
  
Остервенелый поток этих слов проламывает мою защиту, словно грязная вода дамбу, заполняет нутро и топит душу в тягучей боли.