Тебя одну (СИ)

Пока добираюсь до сердцевины запретного плода, на который намерен сегодня заявить права, Шмидт, как в старые добрые времена, кусается и орет:
— Насильник! Выродок! Ублюдок! Тварь! Гнида! Дикарь! Жалкий кусок говна!
Раздает, как автомат с осечками — сбивчиво, но с душой. Да и словарик у нее на меня, конечно, покруче, чем у районной братвы на случай замеса. Все перлы в одном эксклюзивном треке, чтобы меня размазать.
  
Но остужает не это.
Сука, остужает то, что она, блядь, абсолютно сухая — персик тупо не вскрыть. Даже пальцами. Сомкнуто все, будто зашили.
— Больно, идиот! Больно! — орет, извиваясь.
И вот тут меня прям в грудь ширяет. Первый удар мощный, как размах кувалды. За ним — мелкие, но не менее болезненные. Добивающие.
Шмидт меня не только не любит. Она меня даже не хочет.
Ноль. Никакой тяги. Ни огонька, ебать ее в душу.
Секунда — и я пустой. Просто мертв внутри. Мертв.
Руки, словно механизм с заклинившей гидравликой, резко ослабляют хватку, позволяя ей выскользнуть и удрать из комнаты.
Хотел бы сказать, что я верен своим словам. Не бегу за ней, потому что мужик. Но нет. Не потому. Просто убит.
Комната в дыму, как в тумане. Курю у окна, а сил даже на то, чтобы наклонить раму, нет.
У меня был план. Единственный, как тогда казалось, рабочий план. А теперь что? Признать, что завафлился — полбеды. Чем жить дальше?
Стою как истукан. Сигарета в зубах. Руки дрожат, будто пульсируют в такт внутренней преисподней. Зажигалка падает на пол. Поднимаю, щелкаю бесцельно. Пепельница уже переполнена, но я продолжаю давить одну сигарету за другой. Тянусь за дымом, как за воздухом, и снова не получаю ничего. Пустота, блядь.
Тишина в башке превращается в шум. Кроет, как магнитная буря.
С ней приходит мысль: брошу все к хуям. Вышвырну Шмидт из усадьбы раньше, чем она сама сбежит. А потом снова разнесу эту спальню, гостиную, кухонную зону, ванные… Сука, все, что можно разрушить.
А че терять?
И вдруг… Шаги.
Дверь, которая никогда не скрипела, затягивает будто воем. А может, это тварь за моими ребрами скулит? В общем шуме не разгадать.
— Я поддалась эмоциям… Извини… — шелестит Шмидт сконфуженно. — Можем сейчас попробовать… Я готова…
Смотрю на нее. Она на меня.
Сердце гонит на максимум. Ускоряется, будто хочет прожить за секунду целую жизнь.
Мысли проскальзывают разные.
Разорвать долбаный договор. Послать ведьму к черту. А может, заорать так, чтобы стены рухнули? Мелькает даже совсем убогое: выдать ей в лицо всю правду и запереть в комнате.
За грудиной что-то скрежещет. А потом — тишина. Затухают все процессы, будто остановленный станок.
Играя для самого себя дикое безразличие, лениво иду к прикроватной консоли. Достаю несколько тюбиков смазки. Демонстративно бросаю на матрас.
— На колени, Шмидт, — бросая эту команду, взглядом рву ее на части. — Начнем с минета. Потом анал. Потеть над твоей пересохшей курагой желанием не горю.
  
19
 
Чертов, чертов сплав… Где обещанное милосердие?!
© Дмитрий Фильфиневич
Предохранители сняты. Все взгляды в упор.
— Ты сейчас серьезно?
Вопрос короткий, но подан порциями. С паузами, которые ярче любых слов палят истину: Шмидт, как и я, пытается цепляться за ускользающий воздух.
— На сто процентов, — обрубаю, натягивая голос до вершины цинизма. — Если не согласна, можешь, блядь, собирать вещи.
С-с-сука… Нахрена это вбросил?!
Разрываясь между порывами сорваться на нее и порывами сорваться с нее, понимаю ведь, что скорее сторчусь, чем гордо уйду в закат.
Пробовал. Провалился.
— А дальше что? — прикидывает ведьма вслух. — Дети, Белла, Ясмин, Елизар… С ними что?
Блядь… Последнее, о чем хочу думать я.
— Тебе решать, — бросаю резко, подчеркивая, что в данный момент все зависит исключительно от ее поведения.
Тогда Фиалка решает давить на мои внутренние, сука, качества.
— Где твои принципы?
— Там же, где твои обещания. Разлетелись к хуям.
— Совести тоже нет?
Толкаю в пространство хриплый смешок, мол: «Остались сомнения?». Всегда ведь крыла, как последнюю сволочь.
— Когда корабль тонет, Шмидт, совесть, как крыса, первой дает по тапкам, — объясняю почти на пальцах.
Ведьма урок не усваивает.
— Как же я тебя ненавижу! — снова уходит в эмоции. — Ты мне жизнь сломал! Семь раз! Из-за твоих амбиций я хрипела на плахе! Я горела заживо! Я захлебывалась ледяной водой!
Я, я, я… Как заебал этот гимн эгоизма.
Уродов цирк. И, как обычно, урод в нем только я.
Черт знает, за каким хером все это терплю.
— Как обо мне — так священные ужасы ором, а как о себе — молчание ягнят, — прогибаю натужно, но на сарказме. — Скромняга. Прям пример для подражания.
Мощно укомплектованная и до отказа заряженная Шмидт спуску не дает.
— Если ты про НКВД, знай — мне стыдиться нечего! Я ни о чем не жалею! Вернулась бы назад — поступила бы так же!
Каждое слово — тот же выстрел. Из гаубицы.
Грохочет громко. Летит со свистом. Бьет наповал.
Но я, мать вашу, стою ровно.
И не потому что герой. Просто привык к боли.
Мог бы напомнить, что без этого долбаного доноса наша дочь, возможно, была бы жива. Но я же не совсем тварь. Да и в принципе не в том настроении, чтобы снова лупиться лбом в железобетон.
— Да, я понял, ты, блядь, себе не изменяешь. Упертая, как баран на мосту, — толкаю с тем же скучающим равнодушием, будто и слушать ее влом. В следующий момент резко понижаю голос до рыка: — А теперь закрой рот и иди сюда, — выданные вибрации отбиваются не только от стен, но и от ее обнаженного тела. С дрожью. — Я рассчитываю на покорность. Иначе, клянусь, вышвырну тебя к ебаной матери вместе с твоими воспоминаниями, — глухо предупреждаю, глядя на то, как Фиалка с тем же вызовом, но подступает ближе. — Давай, Богиня, down.
Что дальше? Предугадать невозможно.
Секунда, две, три, четыре, пять, шесть… И Шмидт медленно оседает вниз.
И да простят меня все боги мира, но я ликую при виде ее коленопреклоненной. Эта сцена стоит всех, мать вашу, скитаний по гребаной вечности. За нее я самолично голову положу.
— Ха-хр-р-р… — не отдавая отчета своим действиям, хрипло прочищаю глотку.
Еще мгновение назад думал, что нагота ведьмы приелась, но стоит акцентам сместиться, и я снова хапаю ахуй.
Глаза — зовущие, губы — манящие, линия плеч — чувственная, ключицы — изящные, кожа — нежная, торчащие вишни сосков — дрожащие.
Она не красива. Она катастрофична.
Как чертов метеорит, взрывает все и сразу.
А у меня ни брони, ни отступных. Только я, она и ебаное ощущение, что за это действо кто-то очень тупой отдаст душу.
Все планеты в сходку идут. Конец Вселенной дышит в спину.
Свисающий, как утяжеленный боевой молот, полуэрогированный член уверенно набирает вес и выстраивает курс на подъем. Мощь такая, что кажется, выбьет, на хрен, из бытия. Тянет люто. Душу стон, как сраный баг — до треска в челюсти.
Уф, че за номер? Картина маслом, бля.
Ошарашенная зрелищем ведьма непривычно мила в своей растерянности.
Жгучая, как удар стальной бритвы, резь по горлу. И по венам уже хлещет яд зашкварной ревности.
— Хватит колотить схемы, Шмидт. Цирк закрылся, — давлю, зло перетирая зубами. Приземлившаяся на ее голову пятерня без церемоний толкает к паху. — Показывай, как тебя, блядь, выдрессировали. Пора отрабатывать.
Хуй знает, на самом деле, на что я рассчитываю... Транзитом тело Фиалки проехать? В нашей жизни, конечно, немало паранормальной дичи, но без физического контакта кого бы то ни было выебать — из разряда фантастики, с которой не справится даже Марвел. А как этот физический выдержать, если у меня только от соприкосновения члена с лицом ведьмы падают шторы? А уж когда она ловит дубину рукой… Едва не откусив себе язык, будто поймав отдачу, отстреливаю тазом назад. Полностью отстраниться возможности нет — Шмидт с коварной улыбочкой удерживает важнейшую часть моего тела.