Тебя одну (СИ)

За ребрами — то ли прорыв, то ли прилив. Бьются в кости огненные волны. И грудной клеткой они, конечно же, не ограничиваются. Показывая свое наплевательское отношение к границам, выходят из берегов, вынуждая мышцы сокращаться, а вены натягиваться.
Телефон гаснет, но я продолжаю смотреть на темный экран, будто жду сообщения, которое даст повод сорваться.
Слава Богу, не дожидаюсь.
  
Выдыхая, собираюсь с силами, чтобы успокоиться. Секунда, две, три… И вот я уже набираю ответ.
Твоя Богиня: Температура подскочила. Немного горло болит.
Господи…
Нагромождение слов! Но как иначе?!
Телефон вибрирует, не успев уйти в режим блокировки.
Твой Идол: Я зайду?
И жар в теле усиливается.
Головокружение, тошнота, пот на лбу, скрученный в узел живот — вот так внезапно вымышленное недомогание обрастает вполне реальной симптоматикой яркого и безжалостного ротавируса Люцифера.
Внутри меня активируется таймер отложенного действия.
«Никаких резких движений!» — говорю я себе.
И все же рискую броситься к двери, чтобы провернуть ключ. Раз, второй, третий — до упора. Едва не ломаю механизм. Со всеми щелчками спадает напряжение, но грудь продолжает тяжело вздыматься.
Ноги больше не держат.
Прижимаюсь взмокшим лбом к деревянному полотну. Медленно, не отрываясь, проворачиваю голову, пока прислоненным к двери не оказывается затылок. Сползаю на пол.
Твоя Богиня: Не нужно. У меня все есть.
Но бьющемуся в панике сердцу этого явно недостаточно. Выдаваемая им тревога гудит где-то в горле. Чтобы не задохнуться, приходится пасть еще ниже.
Твоя Богиня: Пожалуйста!
Твоя Богиня: Просто дай мне время на восстановление.
Твоя Богиня: Пожалуйста!
Наверное, это выглядит несколько истерично. Но… Что поделать? Я реально в ужасе. Если взорвусь, полетят не только слова.
Телефон вибрирует.
Сердце замирает, а потом, провалившись ниже зоны влияния, начинает биться так громко, чтобы вновь взлететь вверх и впрыснуть мне в голову что-то такое чумное и жгучее, что тело катастрофически слабеет, теряя чувствительность. Руки, ноги, а за ними и туловище — все становится ватным. Стояла бы — рухнула. Телефон-то чудом в ладони удерживаю. Правда, нажать на значок приложения удается не сразу. Сенсор отзывается только с третьей попытки.
Твой Идол: Хорошо. Но в субботу ты должна быть в форме.
Не веря своим глазам, читаю это сообщение несколько раз подряд.
Он уступил? Серьезно?
Нутром овладевает странное чувство. Чувство, которому я не могу подобрать названия. Вместе с опознанным облегчением приходит еще более глубокая усталость. Кажется, этот диалог отнял больше сил, чем у меня было в запасе. Поэтому, что запланировано на субботу, я не уточняю. Ни на какие ответы, а тем более вопросы ресурса нет.
С трудом поднявшись на ноги, я кое-как добираюсь до кровати. Бросаю телефон на матрас и сама падаю. Зарываюсь лицом в подушку и шумно выдыхаю. Как только тело расслабляется, сознание отключается.
Таким образом, в забытье я провожу остаток четверга и почти всю пятницу. А в субботу после обеда Фильфиневич передает через Зою, которая в эти дни приносила нам с Яшей еду и забирала грязную посуду, сообщение: я должна присутствовать на ужине. В противном случае Люцифер вызовет врача.
Приходится ползти в ванную.
После душа мне, как ни странно, становится значительно легче. В голове проясняется. Из груди исчезает зажим, и дыхание выравнивается. А там уж… Ушедшая тяжесть откапывает погребенное трое суток назад желание выглядеть достойно.
Расчесав влажные волосы, наношу стайлинг и высушиваю их с помощью щетки и фена. Пудра, немного румян, тушь, приглушенная матовая помада на губы — и в зеркале появляется вполне свежая и довольно-таки симпатичная девушка.
Перебравшись в гардеробную, снимаю с вешалки один из тех дорогущих нарядов, которые были куплены в шоуруме — золотистое платье, что завораживает дерзкой утонченностью и ослепительным, будто волшебным, сиянием.
Мгновение колеблюсь.
Не слишком ли для обычного ужина?
Но жаждущая безграничного внимания змея поднимает голову, чтобы прошипеть: «Напомни ему, что лучше тебя не найти».
И я поддаюсь.
Надеваю платье, за ним туфли и замираю перед зеркалом.
Выплавленный из чего-то наподобие золота лиф — это не броня, а авангардный бант, эффектно обрамляющий даже мою скромную грудь. Широкие петли заметно выступают за пределы тела, и именно этим, будто свисая с обнаженных плеч, придают образу не только смелости, но и утонченности. Усеянный же изысканными блестящими элементами корсаж, обтягивая фигуру до самого пояса, идеально подчеркивает талию. Ну а нижняя часть, лишь слегка облегая бедра, а по сути свободно падая сверкающей пеной вниз, добавляет хрупкости, нежности и элегантности.
«Все хорошо. Ты отлично выглядишь. Просто держи сердце на привязи и не забывай дышать. Пусть видит, какая ты сильная», — провожу себе инструктаж.
Собрав волю в кулак, покидаю спальню.
Зрительный контакт с Фильфиневичем приходится установить, еще будучи на лестничной площадке.
Он застывает.
Я притормаживаю. Сердце, которое я, казалось бы, зафиксировала всеми возможными способами, тут же рвет первые смирительные ремни и начинает сражаться со следующей преградой.
— Да, — хрипит Дима в телефон, который все это время держит у уха. — Я слышу. Продолжай.
Слышать, может, и слышит, но взгляд… Взгляд прикован ко мне.
Давая себе крохотный шанс на успокоение, спускаюсь крайне медленно. Свет играет в усыпанной крошками золота ткани, превращая мое нисхождение в непреднамеренное чудо.
А может, и преднамеренное…
«Здравствуй, елка. Новый год!» — саркастически прорывается в мыслях, но я подавляю неуместную усмешку.
Сухарь Фильфиневич выглядит этой магией ослепленным.
— Нет, пропускная способность линии должна быть выше. Ты же сам это понимаешь, Иван Федорович. Если не справляется, нужно искать проблему в охлаждении. Мы не можем снижать производительность, иначе к концу месяца полетим, на хрен, по всем планам.
В одна тысяча девятьсот тридцать седьмом Фильфиневичи занимались производством пеньковых канатов. Сейчас — сталь. Но какая разница, что именно? Терминология теряет значение, когда я улавливаю в голосе Димы тот самый, хорошо знакомый мне технический оттенок — четкий, деловой и хваткий.
Сердце не просто сжимается. Оно корчится в боли. Но зато, скрутившись, оно сразу же прячется, оставляя эти глупые попытки выйти наружу.
— Проверяйте прокатный стан. Если где-то снова будет деформация, мне нужны данные сразу же. Не завтра, Иван Федорович, а сразу же, — произносит Дима так жестко, что у меня по коже проступают мурашки. — Ну и что, что вечер субботы? — напрягаясь всем телом, крепче сжимает телефон. — Нет, я не буду занят, — чеканит с расстановками.
Глаза, которые продолжают блуждать по мне, будто притянутые невидимой гравитацией, между тем кажутся пьяными. Пьяными от меня.
Я вцепляюсь пальцами в холодные перила, с опозданием осознавая, что в какой-то момент остановилась.
— Жду, — бросает Фильфиневич коротко.
Не спуская с меня взгляда, он отключает телефон и с приглушенным стуком кладет его на барную стойку. Простое действие. Ничего такого в нем нет. Но по моей коже вновь дрожь пробегает.
Территория огромная, а у меня ощущение, что, оборвав звонок, Люцифер заполнил собой все пространство.
Как идти теперь?
— Хоть под землю, Амелия. Все равно не спрячешься, — предупреждает он, будто слыша мои, несомненно, слишком громкие мысли.
  
Его же голос звучит низко, слегка хрипло, и от него по моему телу разливается дичайшее тепло. Хотя, стоит признать, в самих словах тоже содержится тот еще шкалящий градус.
Сглатывая, понимаю, что пересохшее горло с трудом пропускает воздух. Легкие и вовсе на первом же вдохе выдают категорический отказ.