Тебя одну (СИ)

— Анкета, паспортные копии, контракт, медицинская книжка, штрафные ведомости, долговое обязательство… — перечисляет Петр Алексеевич.
— Закрытое долговое обязательство, — резко уточняю я.
Однако на лице Фильфиневича так и так отражается то, чего я не хотела видеть — злость, и презрение, и осуждение.
«Да пошел ты!» — посылаю его мысленно.
А он…
— Я забираю ее. Со всем дерьмом — долгами и документами.
  
В первый момент не понимаю… Это правда? Все происходит со мной?
В горле собирается ком. Ниже начинается новая серия сейсмической тряски. И на этот раз она такая мощная, что кажется, не дай Бог перекинуть на внешний мир, снесет все живое.
Гордость кричит, что я должна взорваться, чтобы жестко отвергнуть это чертово предложение.
«Какого хрена? Как он смеет так говорить?» — пульсирует в висках яростными ритмами.
Но тело… Тело продолжает тупить. Сижу с перекошенным лицом и дышу так тяжело, будто только-только из-подо льда выгребла.
Фильфиневич же неприступен как скала. Безоговорочный. Бескомпромиссный. И эта его непоколебимость сильнее всего выводит из себя.
Но…
У меня много задач, которые возможно решить лишь с его помощью.
А потому моя гордость совершает саморасправу, прыгая в ту адову пропасть, которая вечно передо мной, стоит Люциферу только ворваться в мою жизнь. Осмыслить это не успеваю. Просто ощущаю, как пустеет за грудиной, освобождая место под тошнотворное чувство зависимости.
Петр Алексеевич, в отличие от меня, пытается возражать, но голос его срывается, и вместо слов получается жалкий хрип:
— Вы не можете просто взять и…
— Можем, — отрезает Дима. — И сделаем. Назови цифру. Иначе получишь только кучу геморроя. Погоны уже на подъезде.
Босс сглатывает, бросая короткий взгляд на Розу Львовну. Та беспомощно пожимает плечами, всем видом демонстрируя, что не собирается из-за кого бы то ни было лезть на амбразуру.
— Пять миллионов, — выдавливает Петр Алексеевич, явно пытаясь назвать цифру, которая кажется нереальной.
Я смотрю на них… На босса… На Диму… Внутри все рвется на куски.
Быть товаром отвратительно. Крайне непросто с этим мириться.
— По рукам, — выплевывает Фильфиневич, отбрасывая Петра Алексеевича как мусор.
Последнему везет — позади него оказывается кресло.
А вот я задумываюсь: будет ли удача благосклонна, когда ненужной окажусь я?
Полиция действительно приезжает. С мигалками, шумом и тем всепоглощающим давлением, которое всегда сопровождает людей в форме. Но учитывая, что договор состоялся до их вмешательства, все разрешается на удивление мирно — Петр Алексеевич получает официальное предупреждение. Проще говоря, его берут на крючок.
Большую часть вопросов разруливает Прокурор. Шатохин остается ждать его на месте.
А мы с Фильфиневичем покидаем здание клуба.
Воздух снаружи кажется маслянистым и вязким, как та самая удушающая гарь.
Я делаю шаг, второй…
— Куда теперь? — выдыхаю я, пытаясь совладать с треклятым чувством дежавю, которое скользит по спине липким холодком.
— Домой, — рубит Дима и, не оборачиваясь, шагает к машине.
У меня в голове звучат раскаты грома. Ну а по коже, как марширующий по полю взвод, разносятся мурашки.
Гордости уже нет. Но теперь уже вся я на тонкой проволоке над пропастью.
Сердце тарахтит. Ноги дрожат. Равновесие губительно сбоит.
Но у меня вроде как нет выбора… По крайней мере, не сегодня.
  
11
 
Он не услышит сейчас то, что я должна донести.
© Амелия Шмидт
Я на стрессе.
Господи, я в таком адском нервном возбуждении, что попросту невозможно нормально функционировать. Внутри запущены тысячи процессов: все пылает, бурлит, клокочет, трепещет, пульсирует, гудит.
Боже… Боже…
Мы снова здесь. На территории усадьбы. В коттедже Люцифера.
Дикость, ведь я уже простилась. Обещала себе, что не вернусь. А сейчас… Что делаю?! Кажется, что себя предаю. Но есть ведь причина. Души, которые важнее меня.
Господи… Все вокруг слишком знакомо. Планировка, интерьер, даже воздух — все давит, воскрешая воспоминания и вскрывая старые раны.
Боже… Боже…
Я на грани. Слышит кто-нибудь?
Я же взорвусь! Вот-вот взорвусь!
А Фильфиневич на входе предлагает сухим тоном выпить.
Владыка, мы с тобой и без того в разных температурных режимах. Просто огонь и лед, мать вашу.
— Ты привез меня сюда, чтобы тихо-мирно чайку хлебнуть? Нет же! — выпаливаю, срывая на нем свою эмоциональную несостоятельность. Проект моих «качелей» должен выкупить Луна-парк. Это же феноменально! И стыдиться своих чувств я не собираюсь. Дима сам виноват! — Ничего я не хочу, — заставляю себя выцедить конкретнее, потому как на первый выпад Люцифер не реагирует.
Взгляд, лицо, тело — все сохраняет безжизненное хладнокровие.
Я же на своем сумасшедшем внутреннем допинге не в силах даже присесть. Пусть Бог милует, в дороге едва выдержала — чуть из тела не выскочила.
Фильфиневич, впрочем, тоже не садится. Пропустив меня в гостиную, занимает твердую, почти угрожающую и, несомненно, давящую позицию у двери.
Взгляд тяжелеет планомерно, словно так было задумано. Скользнув по мне сверху вниз и обратно, наполняет в первую очередь презрением, а затем — жестокой, не поддающейся оспариванию решимостью. Последняя буквально вбивает меня в пол.
Вот тебе и заземление. Не пошевелиться теперь.
— Говори тогда, — распоряжается в своей фирменной надменной манере, от которой меня тут же начинает колотить.
Скрещиваю на груди руки, чтобы хоть как-то сдержать эту дрожь.
И с нарастающим жаром подхватываю:
— О чем? О том, какой ты идиот? Пять миллионов ни за что вывалил!
Дима, естественно, позиции не сдает.
— О том, какая ты продажная дрянь, — идет в атаку с таким напором, что мне мигом дурно становится. — Что с тобой было за эти месяцы? Скольких ты через себя прогнала? Всех ли за кэш? Или был движ по желанию?
— У тебя окислился мозг, сатана? — выдыхаю я отрывисто.
Но Люцифер будто не слышит.
— Как умудрилась влезть в долги? На что сливала бабки? За валюту круче вставляет? — продолжает, не снижая оборотов. Как молот, методично и точно бьет в одну точку. — Эксклюзив выдавала? В тройнике работала? На камеры палево было? Или все тихо, по норам? Хоть кого-то послала? Или похрен, кто, когда, где?
— Замолчи! — кричу, так яростно сжимая кулаки, что хрустят косточки.
Но и это на Фильфиневича не действует.
— Анал был? В рот всем давала? — прессует без сбоев, заставляя меня рычать. — Выкладывай, Амелия. Все. Четко. Без фильтров.
Четко, блядь.
Настроил себя. Ори, не ори — как об стену.
А внутри меня пожар. Нереально сейчас погасить. И терпеть уже сил нет.
Развернувшись, резко чеканю шаг к выходу на террасу. Рывком давлю на ручку двери, дергаю ее в сторону и вываливаюсь на мороз.
Первый вдох на контрасте, словно глоток арктического холода. Обжигает горло, кристаллизует скопившуюся в верхних дыхательных путях влагу, сбивает разгулявшееся за грудиной пламя. Но в районе солнечного сплетения он бушует по-прежнему.
Дима выходит следом. Наивно было надеяться на обратное.
Свет на террасе включается автоматически, а потому отыскать меня взглядом нетрудно. Приковав к месту зрительно, с той же неумолимой решимостью Фильфиневич атакует физически. Загоняет в угол и преграждает руками все пути отступления.
Все, что могу — упереться ладонями в крепкую грудь, не позволив придвинуться слишком близко. Хватит того, что его запах раздражает слизистые и кружит дурную голову.
— Ты же не думаешь, что сможешь сбежать? — в голосе предупреждение, сарказм и амбиции. Все вместе по тону еще ниже, чем в доме. Глухой, шпарящий эффект. Чем-то напоминает шипение расплавленного металла, заливаемого в ледяную форму. — Теперь не сбежишь. Не посмеешь.
  
Плюнуть ему в рожу? Или просто рассмеяться? Разрываюсь между этими желаниями. Жаль, ни одного выполнить не могу. Не все сразу.