Тебя одну (СИ)

Мне хочется обхватить руками голову и заорать так, чтобы прервать этот чертов кошмар. Даже если не получится что-то изменить, может, я хотя бы проснусь?
И все же… Я сижу, словно меня парализовало. Полностью и бесповоротно.
Пульс в ушах — боевыми барабанами. Дыхание — резкими вздохами. Эмоции — автоматной очередью. Рвет изнутри залпами, добавляя ко всему этому шуму одуряющий звон.
  
А Дима?
Он не двигается. Ни один из парней не двигается.
Я бы встала… Закрыла…
Но именно их спокойствие — это самая ощутимая угроза, с которой я когда-либо сталкивалась. Это что-то неестественное. Нездоровое и ужасающее. Как смертельная пауза перед взрывом, когда все вокруг замирает в гробовой тишине, а ты точно знаешь: сейчас рванет.
— Не, ну я так не играю, — тянет Тоха нараспев. — Ты хочешь, чтобы я слетел с предохранителя? Хочешь?
Как ни странно, это послабляет накал. Заставляет поверить, что все еще можно решить без перестрелки. Вы только вдумайтесь: без гребаной, мать вашу, перестрелки! Почему эти уроды бездействовали, когда Фильфиневич разнес ВИП-комнату?!
Только я отвлекаюсь на свои мысли, как Фильфиневич совершает стремительный шаг вперед и с силой обрушивает ладони на стол.
Взрыв? Выстрел? Что? Не сразу понимаю, что рождает такой грохот. Кажется, что рухнула крыша. Или как минимум упала одна из бетонных плит.
Я вздрагиваю и взмываю вверх, словно подо мной сработала катапульта.
Рывок, размытие, скачущие кадры — все перед глазами меняется, как в чертовом рилсесо специальными переходами и идиотскими спецэффектами.
— Дима!
Это даже не крик. Это настоящий вопль страха.
Сердце рвется в клочья, каждая его часть — словно отдельный выстрел, рассыпающийся по телу ледяными шпорами. Все внутри меня ломает, трясет, выворачивает… Пока я не встречаюсь с Фильфиневичем взглядом.
Живой… Цел…
— Сядь! — рявкает он резко.
Это первое вербальное проявление эмоций с его стороны. По личным причинам ощущается словно удар плетью. И этот удар по чувствам настолько оглушительный, что не возникает и мысли сопротивляться. Падаю обратно в кресло еще до того, как рядом возникает призванный усмирить меня Георгиев. Шатохин в это время перехватывает порывающуюся бежать Розу Львовну.
— Куда, красавица? Не так быстро, — наседая с той же безалаберностью, возвращает Мадам на место. — Может, мы еще тебя разденем. На толпу. А че? У вас же принято, не?
Господи…
Охрана тоже слегка смещает позиции: двое шагают влево, чтобы перекрыть зону окон, третий осторожно подбирается ближе к Фильфиневичу. Только четвертый и пятый остаются у двери, но один из них с тихим хрустом решительно взводит курок.
— Ты что, мразь поганая, творишь, а? — глухо рычит Дима, хватая вусмерть бледного и изрядно вспотевшего Петра Алексеевича за лацканы пиджака и резко дергая вверх, словно пытается оторвать его от земли. — Полигон тут устроил? Может, еще расстреляешь нас всех?! Ты, сука, кто такой вообще?! Управляющий вшивой проститучной! Убери, на хрен, свой активированный уголь! Иначе ты эту ебаную проблему до конца своих сраных дней не переваришь.
С такими событиями я, конечно, из шока не выхожу. Однако вот эта вот «вшивая проституточная» что-то подцепляет внутри и скручивает в тугой жгучий узел.
По лицу Петра Алексеевича пробегает нервный тик. Бросая взгляды на охрану, отпускать их не спешит. Впрочем, давать отмашку на устранение тоже не решается. Мечет взглядом по комнате, словно сам бы не против найти выход.
— Все в порядке. В гостях уважаемые люди, — сообщает громилам отрывисто, упорно стараясь держать изрядно помятый фасон. — Я… Я лишь хотел обеспечить комфортную обстановку для общения.
Дима втягивает губы, сердито пожевывает и, наконец, стискивая челюсти, разъяренно раздувает ноздри.
— Комфортную обстановку? — цедит сквозь зубы. Голос становится хриплым, рыхлым и скрипучим, как канат, который натянут до предела и вот-вот лопнет. — А эту облезлую лису ты тоже для комфорта здесь пристегнул, когда, тварь такая, велел Амелии раздеваться?
Сам по себе вопрос — словно уничижительный плевок в лицо. А уж последующая за ним затрещина — финальный аккорд на похоронах чести, сыгранный так жестко, будто лопатой по крышке гроба.
Я охаю.
Не сразу осознаю, что захлебываюсь не только возмущением, но и гребаным стыдом. Дыхание срывается и расщепляется, словно ему приходится проходить через ржавые фильтры.
— О чем вы? — пробует отнекиваться Петр Алексеевич, резко мимикрируя в пепельно-серый цвет.
На ногах задерживается лишь потому, что Дима по-прежнему держит его за лацканы.
Вашу мать…
Передо мной словно другой человек! И дело не в цвете лица, конечно же. Просто, даже при наличии охраны, босс буквально раздавлен.
— Не стоит отмазываться, — басом тормозит его Георгиев. — Мы все это слышали, конченый ты мудила. Собственно, наряд полиции уже в пути. Так что советую всем, кому дорога шкура, спрятать пушки и съебаться на хуй.
Этого неторопливого, почти ленивого объявления достаточно, чтобы амбалы покинули кабинет.
В возникшей на мгновение тишине разливается едкий смех Шатохина.
— Чем ты, сука, думал? Совсем башку потерял? Решил, что можешь изнасиловать девчонку, и ни хрена тебе за это не будет?
Петр Алексеевич вдруг находит взглядом меня.
И… Смотрит так странно… Словно ждет помощи.
— Вы не так поняли… — пыхтит, продолжая мозолить меня блестящими от слез глазами.
Зря он это делает.
Прежде чем я успеваю сообразить, что говорить, Фильфиневич роняет его фейсом о стол.
Я вскрикиваю.
— Дима, не надо… — решаюсь вмешаться, потому как, несмотря ни на что, тупо жалко этого ублюдка.
Особенно, когда вижу, во что превратилось его лицо после столкновения с твердой поверхностью. Слезы, сопли и кровь размазаны по коже, как грязь по асфальту. Зрелище — не для слабонервных, а слабонервная, как назло, именно я. Шатохин же, придерживаяМадам, которая уже конкретно начала бушевать, снова ржет.
— Разожги-ка огонь в кабинете, — между приступами смеха подбивает Прокурора, который, как и прежде, сохраняет мерзкое хладнокровие. — Пусть люди знают, что тут избирается новый папа.
— Ну и шуточки! — негодую я, испепеляя его взглядом. — Ничего святого!
Лось Тоха тупо разводит руками.
А вот Дима…
— Ни хрена тебя жизнь не учит, — гремит свирепо. — Защищать его будешь! Не удивлюсь, если ценой собственной жизни!
Я принимаю эти упреки, принимаю взгляд… Лишь потому что он вроде как это требует, а во мне все еще сломан рычаг сопротивления. Ни слова не говорю. Все, что могу, транслирую через зрительный контакт.
«А ты все тот же дьявол во плоти! Безжалостный монстр!»
Пальцы цепляются за подлокотники. Кажется, если ослаблю хватку, под напором Фильфиневича просто сметет.
Голоса, вся возня, дыхание других людей — все сливается в общий гул, который давит на мозги, усиливая ощущение, что мир на грани грандиозного взрыва.
Петр Алексеевич тем временем, судорожно утирая кровь, пытается сохранить видимость контроля.
— Ребята, давайте без угроз… Вы же сами понимаете, что это частное заведение… Есть владелец… К нему все вопросы… Я здесь всего-навсего управляющий...
— То, что ты ни хрена не пуп земли — это мы в курсе, — усмехается Фильфиневич. Голос его при этом становится ниже, почти шипящим. — Тебе напоминать приходится. И знаешь, в чем треш? Ты был никем, а станешь зэком.
— Господи… — Петр Алексеевич едва ли не взвывает, его голос дрожит на грани истерики. Ладони с гулкими хлопками бьют по столешнице снова и снова, словно это может выбить ему свободу. — Что мне сделать?
  
Не выпуская трепыхающегося босса из своих цепких лап, Люцифер устремляет на меня якобы задумчивый взгляд.
И замирает.
— Есть какие-то документы на нее?
Что вопрос, что кивок головы в мою сторону — действия, далекие от деликатности. Ведет себя чересчур грубо, чем лишь усугубляет мое и без того незавидное положение.