Юся и Эльф

Я согласилась, что гворху в городе делать нечего.
Пусть даже не совсем и в городе, ибо формально и деревенька, и кладбище ее еще не вошли в большое кольцо, что и давало гильдии право послать старосту с его бедами к свободным охотникам. Небось будь кладбище и вправду городским, Седрик три раза подумал бы, прежде чем так шутить. Городской глава к вопросам безопасности относился весьма серьезно.
– Говори.
– А… – он подвинул коробку, окинув задумчивым взглядом ее содержимое.
– Забирай.
Мне что? Мне не жалко. Сытая, я на удивление великодушна.
– Благодарю… и не б-будет ли дерзостью с м-моей стороны нап-помнить о… з-завтрашнем з-завтраке… м-матушка б-будет ждать, – почти шепотом закончил он.
А я вздохнула.
Что ж, назвалась невестой? Полезай к свекрови в логово. А с другой стороны, еще посмотрим, кто кого сожрет. И вообще, это ложь, что некроманты – на диво неблагодарный народ. Я добро помню и потому кивнула.
Эль дернул ухом. Правым. И левым тоже. И подвинул коробку еще ближе. И вид у него был такой…
– Слушай, – ягодный взвар в трактире оказался неплохим, как и пироги, – а чего ты вообще из патруля этого ушел? Торчал бы себе на границе, бдил там, хранил покой мирного населения вдали от мамы. Или она тебя заставила?
Острое эльфячье плечико опустилось, а сам Эль сгорбился – не знала, что он так умеет, – и сказал:
– Почти… поступила жалоба… пропадает птица и мелкий скот. И беспокойно становится. Понимаешь? Молоко киснет и все такое… кто-то видел тень. Кому-то кошмары стали сниться. Много кому.
Кошмары – признак фиговый.
Нет, они всем время от времени снятся. Я вот частенько вижу себя стоящей перед экзаменационной комиссией. И в голове пустота, но ладно бы только это, нет, потом приходит осознание, что я стою голая. Вот как есть…
Но это личное.
И у каждого свои скрытые страхи. Но когда они начинают вылезать не у одного-двух человек, но массово, ищи причину. Как правило, зубастую, хищную и ждущую, когда ослабленная бессонницей добыча разомкнет охранный контур.
– Проверяли дважды, но… чисто. Никаких следов. Совсем никаких, – он щелкнул пальцами. – Теперь я понимаю, что подобное невозможно, а тогда… мы решили остаться на ночь. В полнолуние… третьего месяца…
Идиоты. Или…
Кто бы ни прятался в темноте, он был достаточно умен, чтобы убрать следы. А на это способны далеко не все твари. С теми же, кто способен, я бы предпочла не встречаться.
– У нас это существо называют «аль-накраин», то есть идущий-в-тенях, – Эль прикрыл глаза. – И долгое время оно считалось вымершим. Нам удалось закрыть периметр, но мой наставник не вернулся из темноты, как и двое из тех, с кем я делил воду.
Я молчала.
Тут ничего не скажешь. Я не знаю тех эльфов, и, признаться, еще недавно мне было глубоко наплевать на них и всех прочих, а теперь… почтим память.
– Я сам долгое время находился между мирами. Ей удалось оживить мои кошмары, смешать их с явью, – у него дернулось не только ухо, но и половина лица. – Миэль до сих пор видит сны, а я не способен сотворить более-менее сложное заклятие. Силы уходят из дырявой души. На границе таким не место.
Да уж…
А я тут на жизнь жалуюсь. И вместо слов я подняла не слишком чистый кубок: пусть легким будет путь ушедших душ. Эль повторил мой жест.
А молчание… Порой оно – лучшая эпитафия.
– Завтра… – когда пауза слишком уж затянулась, я решила уточнить. – Что мне делать?
– Ничего. Просто будь собой.
И кажется, это не было комплиментом.
Эль приперся после полуночи, постучал в окно, а я, вместо того чтобы послать его подальше, выбралась в сад. Мы устроились на лавке.
Полночь. Тишина.
Шелестели листья малины, то ли сочувствуя, то ли жалуясь на Грету, которая, увлеченная работой, позабыла про верный кустарник. А без алхимических отходов тот чувствовал себя как-то не так.
Маншул терся о ноги.
– М-мой друг с-сказал, что с-случай не п-первый, – Эль явно волновался, уши скреб, дергал, краснел и в результате заикался куда сильнее. – Н-не здесь, но вообще… п-по всему малому к-кольцу… т-то и дело кто-то да добывает нежить, которой здесь быть не может. Под Нарумом вскрыли лежку молодых упырей…
 
Тоже новость. Упыри – еще та пакость, но знакомая. С ними и обычный человек при толике сноровки справится.
– Степного типа…
А вот это уже интересно. Степных нам показывали на практике. От наших они отличались меньшими размерами, непомерно длинными руками, на которые опирались при беге, и куда большей настырностью. Если уж стая встает на след…
Но откуда им взяться под Нарумом?
– А в Китеше пару морских кликуш, правда, дохлых. Местное озеро им не понравилось.
Я думаю, все-таки соленость не та.
– И еще он сказал, что, судя по толщине шкуры, твоему гворху лет двести…
Охренеть.
Нет, и вправду… двести лет… да быть такого не может, я ведь свидетелей опрашивала. И пусть те мялись, отводили глаза, прикрывая старостину махинацию, но вот двести лет… да он бы выжрал деревню, и не одну, и значит, завелся не там, а где-нибудь на Пустошах, где нежить чувствует себя вполне вольготно.
Завелся и…
Что? Взял и мигрировал? Что-то я о подобном не слышала. Гворхи – твари мерзопакостные, склонные к людожорству, как и вся нечисть, устойчивые к магии. А еще не отличающиеся любовью к путешествиям.
Да и как? Его бы на подходе к городу зачистили. Все же не те мозги у него, чтобы…
– П-поэтому мне п-подумалось, что мы д-должны проведать кладбище, – заключил Эль, сунув в рот синюю ягоду.
Это, конечно, мысль, но, боюсь, найдем мы там лишь следы Седрика. Он, может, и скотина, но хитрозадая. После нашего визита сидеть на жопе не станет, подчистит, чтоб, если вдруг вздумается мне правду искать, я на пену изошла, доказывая, что гворх все-таки был.
С другой стороны… Луна. Ночь. Кладбище. Романтика, мать ее…
…Что ж ты воешь, упырь, одиноко,
Что ж ты девушкам спать не даешь?
Мой голос разносился далеко, тревожа кладбищенские тени. Луна повисла низко. Свет ее ложился на кривенькую оградку, слегка прихваченную диким плющом. И совесть требовала подправить защиту, а внутренний голос твердил, что это не мое дело.
Пусть к Седрику обращаются.
На воротах, обмотанных свеженькой цепью, висел замок, но эльфа он не остановил. Сомневаюсь, что он вообще был способен остановить хоть кого-то. Эль, подергав плющ, убедился, что тот достаточно прочен, и, ухватившись за стебель, взлетел на ограду. Еще и руку мне подал.
Мило. Руку я приняла. А уже наверху натянула перчатки.
И волосы собрала в хвост, а на голову повязала косынку. А то ж мало ли что… амулеты проверила. Серебряный браслет, который норовил выскользнуть, убрала под рукав.
Прислушалась.
Тишина. И спокойствие, причем на всех планах. Это и подозрительно…
Эль спрыгнул первым. И вновь руку подал. Вежливый какой. Глен подобным не маялся, здраво полагая, что некромант и сам способен через стену перелезть… или не через стену…
К демонам Глена. Я не о том думать должна.
Оглядевшись – кладбище продолжало оставаться подозрительно спокойным, – я двинулась по дорожке. Эль держался рядом. И ведь не с пустыми руками пришел. Надо же, я никогда не видела бойцов, чтобы в каждой руке держали по клинку, а уж чтобы с эльфийскими клинками… думала, сказки бают. Кэйовин и двумя руками удержать сложно, а чтобы в одной…
Но на душе стало спокойней. Вот реально спокойней.
Мы шли. И шли… Я давно заметила это поганое свойство сельских кладбищ. Они притворяются небольшими, тогда как на самом деле… А вот это кривое надгробие помню. И то, которое слева, перечеркнутое трещиной. И дерево знакомо. Я на нем и сидела, действуя нежити на нервы…
Значит, почти пришли.
И я запела. Просто как-то уж слишком тихо. Действует на нервы.