Коктейли и хлороформ (ЛП)

Если бы отправитель служил в приличном доме, он мог бы взять попользованный конверт, но раздобыл бы каплю воска от нормальной свечи. Сало — животный жир — означает, что отправитель не просто до сих пор пользуется сальными свечами, но и не может позволить себе восковые.
Я подавляю искушение посмотреть письмо на просвет. Не стану лезть в частную переписку Алисы и ограничусь лишь парой зацепок об отправителе, как бы любопытно мне ни было.
  
Об Алисе я знаю немного, кроме того, что она была карманницей. Знаю, что у нее остались родственники, но также знаю, что по выходным она ходит не к ним, так что, полагаю, там кроется какая-то история. Еще я подозреваю, хотя прикусываю язык и не спрашиваю Айлу, что Алиса отсылает часть своего жалованья кому-то другому.
Любопытство — это издержки профессии. По крайней мере, так должно быть: нелюбопытному копу никогда не стать детективом. Мне нравится Алиса, и я понимаю, что, как бы хорошо Айла к ней ни относилась, в сознании Алисы всегда будет зиять пропасть, которую Айле не перешагнуть — пропасть между нанимателем и слугой, между состоятельной дамой и ребенком из рабочего класса. Но я могу ее перейти. Если Алисе когда-нибудь понадобится кому-то довериться, этим кем-то могу стать я. Да, это очень самонадеянно. Плевать. Если я обнаружу, что в ее жизни есть кто-то другой на эту роль, я перестану так чертовски стараться. А пока я хочу искупить то дерьмо, через которое ее заставила пройти Катриона.
Я не стану вскрывать письмо, но могу хотя бы присутствовать, когда она его откроет, а для этого нужно найти способ сделать нечто большее, чем просто вручить его и уйти. Это требует визита на кухню. Миссис Уоллес уже ушла к себе на ночь. Я все равно оставляю записку с подробным перечнем того, что я взяла — это необходимость, когда занимаешь тело воровки. Затем несу поднос с чаем в комнату Алисы на верхнем этаже, рядом с моей, и стучу.
— Это я, — говорю я. — Принесла печенье и письмо, которое тебе пришло.
— Входи.
Я нахожу Алису за столом. Наши комнаты размером со студенческую общагу. Крошечные по сравнению с тем, к чему я привыкла, но роскошные хоромы для прислуги. Я бывала в домах, где все горничные спят в комнате такого же размера, а бедные младшие горничные ютятся на подстилках под кроватями старших девушек.
Как и у меня, у Алисы есть кровать, комод и умывальник. А еще у нее есть стол для уроков, и именно за ним она сейчас сидит.
Я ставлю поднос, протягиваю письмо и придаю лицу максимально нейтральное выражение, наблюдая за тем, как она его берет. Сначала она тянется к нему. Затем видит почерк и колеблется. Ее узкая челюсть сжимается от раздражения, и она едва не выхватывает конверт из моих рук. Она вскрывает его, выдергивает лист и прочитывает пару строк. Затем замирает, ее плечи напрягаются, и она поворачивается на стуле спиной ко мне.
С этого ракурса я вижу достаточно, чтобы зафиксировать три вещи. Первое: почерк такой же неровный, как и на адресе. Второе: хотя автор грамоте, а таких среди шотландцев больше половины, в тексте полно орфографических ошибок и зачеркнутых слов, что указывает на низкий уровень образования. Третье: я успеваю разобрать одну полную строку — «Он везет меня в Абернати-холл сегодня вечером», — прежде чем Алиса понимает, что ее маневр дал обратный эффект, и снова поворачивается, опуская письмо.
— Все в порядке? — я пробую изобразить понимающую улыбку. — Поздние послания не всегда приносят добрые вести.
Ее взгляд выразительно устремляется к окну, где на улице едва смеркается.
— Все в порядке? — спрашиваю я уже серьезнее.
— Конечно, — лжет она.
Я отступаю, понимая, что она этого и ждет… а также зная: если бы Катриона проявила такой интерес к письму, то явно не из альтруистических соображений. Девчонка обожала шантаж, и Алиса имеет полное право на осторожность.
— Чаю? — говорю я, указывая на поднос.
— Не сегодня.
— Я хотела предложить партию в карты. — Я подмигиваю. — С дружеской ставкой-другой.
Я выяснила, что Алиса чрезмерно любит карты. Я говорю «чрезмерно» как викторианская леди, пекущаяся о репутации бедного ребенка. Лично у меня с этим проблем нет. В этом мире Алисе нужно развивать любые навыки, приносящие доход.
Обычно она бы оживилась от моего предложения. Я единственный человек в доме, который не поддается ей, и возможность по-настоящему отточить мастерство — это искушение, перед которым она не может устоять. Но сегодня она лишь качает головой.
— Я очень устала, — говорит она. — Возможно, в другой раз. Спасибо, что предложили.
Если Алиса включает свои манеры, которым ее научила Айла, значит, она точно не в себе. А это значит, что что-то точно не так. Когда я медлю, она поднимает на меня пустой взгляд и замирает.
Уходи, Мэллори. Уходи сейчас же.
— Ладно, — говорю я, выдавливая улыбку. — Если передумаешь…
— Не передумаю.
***
Я у себя в комнате, обдумываю варианты, стараясь не слишком беспокоиться об Алисе. В двадцать первом веке она была бы ребенком в средней школе. Здесь же, не родившись в привилегированной семье, она — молодая женщина, вполне взрослая, чтобы идти своим путем, и как бы ужасно это ни звучало для меня, я должна понимать, что она и сама не считает себя ребенком.
Когда Алиса только пришла сюда работать, Айла хотела ее удочерить. МакКриди убедил ее повременить, Грей согласился, и она была в ярости на обоих. Но со временем она поняла, что они правы. В мире Алисы это было бы все равно что удочерить эмансипированную семнадцатилетнюю девицу. Неловко и даже покровительственно. Лучшее, что может сделать Айла — это дать Алисе честную работу и эмоциональную поддержку, а также уроки, которые помогут ей выбиться в люди. А лучшее, что могу сделать я — это относиться к ней как к семнадцатилетней: предлагать помощь и вовремя отступать, если от нее отказываются.
Скоро вернется Айла. Я посмотрю, не нужна ли ей компания. Обычно она не против, будь то совместное дело или просто когда мы занимаемся своими делами в одной комнате. А пока, если миссис Уоллес легла спать, я могу почитать в библиотеке. Моя комната вполне приличная, но библиотека куда более…
Наверху что-то скрипит.
Я замираю и поднимаю взгляд к потолку. Чердака нет — наши комнаты и есть это пространство.
Снова скрип.
Кто-то на крыше.
Я бросаюсь к окну. Оно открыто — даже в августе в Шотландии не то чтобы жарко, а в Новом городе на такой высоте воздух относительно свежий. Высунув голову, я слышу скрежет сапога по шиферу. Я напрягаюсь, но шаги удаляются в другую сторону.
И тут я вижу, что окно Алисы распахнуто настежь. Когда я была у нее, оно было лишь слегка приоткрыто.
Я забираюсь на подоконник и наполовину высовываюсь из окна. В моей голове это легкое и изящное движение — мое прежнее тело было приспособлено для таких маневров. Теперь же, когда этого тела нет, а на мне корсет и тяжелое платье, реальность состоит из кряхтения и усилий: я неуклюже выталкиваю голову и торс наружу, сидя на подоконнике и мертвой хваткой вцепляясь в край, чтобы не кувырнуться назад.
Я высовываюсь ровно настолько, чтобы мельком увидеть Алису, бегущую — бегущую! — по крышам. Я подавляю желание выругаться. Не потому, что она сбежала из комнаты, а потому, что она скачет по наклонной крыше с легкостью и уверенностью молодого козлика.
Мне требуется две секунды, чтобы осознать: я ни за что на свете не смогу за ней последовать. Даже в своем прежнем, более спортивном теле, я вряд ли бросилась бы в погоню по крышам без крайней необходимости. Мне не хватает юношеской самоуверенности, чтобы думать, будто я могу проделать такое и не рухнуть с высоты четвертого этажа навстречу своей гибели.
  
Я заползаю обратно и бегу к двери. Успеваю сделать пару шагов и замечаю свое отражение в зеркале. На мне все еще платье горничной. Если бы я думала, что Алиса останется в Новом городе, я бы могла его не менять. Но сальная печать на письме и тот факт, что конверт использовали много раз, подсказывают мне: она направляется в Старый город.