Не на ту напали (СИ)

— Волк? Ты? Ты в прошлый раз отвертку искал сорок минут и спросил у меня, где у нас молоток, пока держал его в руке. 
Он обиделся. Мужчины, которых ловят на глупости, почему-то очень любят обижаться. 
Развод был тихий, без скандалов, но с мерзким осадком. С тех пор Ника научилась особенно хорошо различать мужское высокомерие. Обычно за ним пряталась не сила, а трусость в пиджаке. 
  
К полудню она выбежала на улицу, глотнула слишком горячий американо и наконец позволила себе сесть на край низкой клумбы рядом с офисным центром. Влажный ветер тронул волосы. В бумажном стакане плескалась горькая чёрная жидкость, пахнущая палёным зерном. Пальцы ныли от перчаток и горячей воды. Под ногтями, несмотря ни на какие щётки, всё равно иногда въедалась работа — не грязь, а память о ней. 
Телефон снова завибрировал. 
«Мама». 
Ника сразу ответила. 
— Ну? — сказала она вместо приветствия. 
На том конце тихо хмыкнули. 
— Узнаю свою дочь. Ты даже слово “здравствуй” произносишь, как прокурор обвинение. 
— Мам, я с шести утра на ногах. Если я сейчас начну здравствовать широко и душевно, я расплачусь. 
Мать засмеялась низко, тепло. Ника улыбнулась и сразу стала мягче. У них были странные отношения — без нежностей через слово, зато крепкие, как старый ремень. Мать работала в библиотеке, любила хорошие детективы, ненавидела беспорядок не меньше дочери и считала, что женщина должна уметь сама сменить смеситель, если жизнь прижмёт. 
— Ты ела? — спросила мать. 
— Я пила кофе. 
— Это не еда. 
— Это основа мироздания. 
— Ника. 
— Мам. 
— Я серьёзно. 
— И я серьёзно. Если бы кофе давали в роддоме, женщины были бы добрее. 
Мать цокнула языком. 
— Заедешь вечером? 
Ника посмотрела в календарь, потом на серое небо. 
— Поздно. У меня ещё срочный заказ. Но я привезу тебе землю для гераней завтра. Я не забыла. 
— Ты ничего не забываешь. В этом твоя беда. 
— Это не беда. Это моя суперсила. 
— Суперсила — иногда отдыхать. 
Ника молча улыбнулась в стакан. 
Мать помолчала и тихо добавила: 
— Ник, ты хоть иногда живёшь для себя? 
Вопрос ударил неприятно. Не потому, что был обиден, а потому, что был точен. Ника посмотрела на свои руки, на кромку клумбы, на снующих мимо людей в пальто и пуховиках. Жила ли она для себя? Она работала. Платила. Содержала фирму. Возила матери лекарства. Возилась со своими цветами. Иногда поздно вечером сидела у окна с клубком мягкой пряжи цвета сливок и вязала, потому что это успокаивало руки лучше валерьянки. Делала броши из старой фурнитуры и стеклянных бусин. Подрезала розмарин на балконе. Иногда покупала себе хорошие духи, потому что человек, который весь день работает с запахами чужой жизни, имеет право на свою. 
Но жила ли? 
— Я подумаю об этом завтра, — сказала Ника. 
— Это опасная фраза. 
— Знаю. 
Второй объект был в богатом районе. Дом после юбилея встретил их ароматом духов, остывшей жареной рыбы, дорогого табака, тюльпанов в высоких вазах и сладкого, липкого шампанского, которое подсохло на паркете пятнами. В столовой стояли грязные тарелки с розовыми следами соуса, смятые салфетки и недопитые бокалы. На белой скатерти отпечаталась чья-то ладонь в креме. На лестнице валялась чужая женская туфля. 
Хозяйка, худощавая блондинка с нервным лицом, ходила следом за Никой, сжимая пальцами жемчужную цепочку. 
— Вы только осторожно с серебром, ладно? И с ковром. Это ручная работа. И вот эту вазу — она от свекрови, я бы её с удовольствием разбила, но, к сожалению, нельзя. 
Ника подняла на неё глаза. 
— С вазой или со свекровью? 
Блондинка на секунду замерла, потом прыснула так неожиданно, что даже прикрыла рот рукой. 
— Вы ужасный человек. 
— Нет, — спокойно сказала Ника. — Я просто долго работаю с домами. У каждого второго дома внутри есть шкаф, где лежит не только пыль, но и чья-нибудь родственница. 
Хозяйка смеялась уже в голос. Смех у неё был усталый, почти благодарный. 
— Вы даже не представляете. 
— Представляю, — сказала Ника и отвернулась к столу. — Мне за это и платят. 
К вечеру спина ныла так, будто вдоль позвоночника кто-то протянул тонкую проволоку и время от времени дёргал за концы. Но день ещё не закончился. Срочный заказ пришёл в четыре часа: старый дом в историческом районе, клиентка в панике, нужно разобрать и почистить несколько помещений перед приездом оценщика. Хозяйка говорила быстро, сбивчиво, с интонацией человека, который привык, что деньги должны решить всё немедленно. 
Ника поехала сама. 
Дом оказался старым двухэтажным особняком на тихой улице. Кирпич потемнел от времени, крыльцо отсырело, кованая ограда облупилась. За калиткой пахло мокрой землёй, сырой древесиной и прошлогодними листьями. Внутри — старой мебелью, запертым воздухом, пылью, книгами, нафталином, воском и сухими травами, от которых в груди сразу защекотало воспоминанием о чём-то деревенском, детском, настоящем. 
Её встретила пожилая женщина в дорогом пальто и с таким выражением лица, будто она всю жизнь терпела идиотов и теперь с трудом различала их по сортам. 
— Вы хозяйка фирмы? — спросила она, окидывая Нику взглядом. 
— К сожалению, да. 
Женщина моргнула. 
— Простите? 
— Это шутка. Чем могу помочь? 
Оказалось, умер дальний родственник. Дом собирались продавать, но перед визитом оценщика надо было привести в порядок кабинет, спальню и маленькую комнату наверху. Родственник был из тех людей, кто не выбрасывает ничего: старые газеты, коробки, куски ткани, сушёные букеты, пуговицы, письма, треснувшие рамки, баночки, верёвочки, пустые флаконы. Ника сразу поняла: здесь не просто уборка. Здесь чей-то характер въелся в вещи. 
  
Она сняла пальто, закатала рукава и поднялась наверх. Доски лестницы тихо скрипнули. Свет из окна падал на ковёр, вытертый до нитей. В спальне стоял узкий шкаф, комод, стул с брошенным на спинку пледом и кровать под тяжёлым стёганым покрывалом. В углу — корзина с клубками шерсти, выцветшей, мягкой. На подоконнике — сухая земля в глиняных горшках. Когда-то там что-то росло. Ника машинально провела пальцем по краю одного горшка, и на коже осталась полоска тёмной пыли.